Патриарх издал указ, на два года освобождающий всех мирян от обязательных постов, кроме Великого, и разрешающий даже монахам вкушать рыбу во все дни, кроме Сочельника и Страстной седмицы, тогда как Борис разрешил охоту во всех лесах, включая царские, всем сословиям. Конечно, эти меры должны были помочь, равно как и усиленные доставки продовольствия через Новгород, Чернигов, и Невское устье.
Приходили и караваны из Крыма, но их было все меньше – все, что нам пообещали по результатам мирного договора, было доставлено в сроки, а новые поставки были весьма и весьма недешевыми, да и, как мне сообщили, поляки перекупали все, что могли – у них тоже был голод, причем масштабы его были, несмотря на более мягкий климат, не меньше нашего – ведь там никто не кормил людей бесплатно, а личной свободы у крестьян не было и уйти они никуда не могли. Более того, в Алексеев – и частично через Днепр – то и дело приходили беженцы с той стороны, рассказывавшие, что многим их помещикам было просто наплевать на крестьян – «бабы еще нарожают». Докладывали мне и о том, что некоторые крымские караваны разграблялись при проходе через Речь Посполитую.
Одиннадцатое августа по новому стилю в город через Покровские ворота въехал вестовой, потребовавший, чтобы его доставили к «князю Николаевскому». Я как раз был с инспекцией в Покровской школе, которая первого сентября по новому стилю должна была открыться на новый учебный год, и мне сообщили с Никольской о скором прибытии Никиты Строганова. Я и встретил его прямо у ворот.
– Никита Григорьевич, здоров буди!
– И ты будь здоров, княже! А я к тебе, как и обещал.
Я пригласил его к нам на Никольскую, а он ответствовал:
– Лучше ко мне в Котельники – ближе будет. Да и подустал я. Зато угощу тебя блюдом из наших мест – ты такового никогда не видел.
– Неужто пельмени? – спросил я, а у Строганова глаза на лоб вылезли.
– Откель ведаешь?
– Слыхал я о них, – нашелся я, ведь мне рассказывали, что пельмени первоначально были известны лишь на Урале и из Сибири, а в центральную Россию попали, вероятно, где-нибудь в начале девятнадцатого века.
Лицо Строганова разгладилось, в глазах появилась хитринка:
– Ну вот и попробуешь у меня. Кстати, твои рудознатцы тоже со мной приехали, приедут чуть позже, не умеют быстро верхом ездить. Я скажу, чтобы Игоря и Леньку твоих тоже позвали.
– Добро! А другим пусть передадут, дабы на Никольскую ехали.
Обыкновенно стол был бы завален едой. Но Строганов мне подмигнул:
– Сначала мои пельмени попробуешь.
Были они выше всяких похвал – слепленные вручную, побольше, чем обычно у нас, а еще посыпанные перцем – такое себе мог позволить лишь богатый человек. К ним принесли два кувшина персидского вина «из города Шираза», которое слуги споро разлили нам по редким и очень дорогим в этих краях бокалам венецианского стекла. Тосты еще известны не были, но я поднял бокал и сказал:
– Твое здоровье, Никита Григорьевич!
Купец удивился, но ответил в такт:
– И твое, княже!
Он осушил свой стакан до дна, а я лишь отпил несколько глоточков, наслаждаясь и правда изысканным вкусом вина – намного лучше, чем то, что я пил в Испании и даже здесь, при царском столе.
Я не удержался и спросил:
– Никита, а сметана у тебя есть?
– Есть, конечно, как же не быть, – сказал он удивленным тоном, но приказал слугам принести сметаны. Была она мало похожа на ту, к которой я привык в будущем, не столь однородная, зато весьма густая и очень вкусная. Я поругал себя мысленно за то, что ни разу ее не ел, пока был здесь; впрочем, на дворянских столах ее, как правило, не подавали.
Я зачерпнул ее ложкой и добавил к пельменям, затем перемешал. Строганов смотрел на меня с недоумением, затем и сам попробовал.
– А се тебе откель ведомо? – спросил он строго.
– Тоже слыхал от человека, на Урале побывавшего. – Увидев, что Строганов еще более изумился, поправился: – На Камне.
– А кто он?
– Да не знаю, встретил по дороге. Купец некий. Ходил к персам.