Конечно, пришлось Строганову согласиться на единовременную выплату в десять пудов серебра, и на передачу казне одной деньги из четырех отчеканенных, плюс одну из двадцати для меня. Кроме того, Борис потребовал, чтобы такие же монеты чеканились на уже существовавших монетных дворах в Москве и Новгороде, и чтобы прессы изготавливались именно в Москве. Я предложил Невское устье, ведь там они могли быть сделаны в течение недели, даже с учётом разработки дизайна монет; подумав, Борис согласился, и начался разговор о внешнем виде будущих монет, с учётом того, что вес серебра у них должен был быть пропорционален номиналу.
Вдобавок к «денге» и копейке, Борис утвердил монеты в пять, десять, двадцать и пятьдесят копеек. На денге, как обычно, будет всадник с саблей, на копейке – с копьем. На пяти копейках был изображен двуглавый орел, на десяти – княгиня Ольга, и на двадцати – князь Владимир с крестом. Я попросил ребят сделать Владимира и Ольгу похожими на Бориса и Марию Григорьевну, приложив сделанные мною с разрешения Бориса фотографии. В планах была возможная чеканка монет в пятьдесят копеек и рубль, но предполагалась она только в Москве, а дизайн монет ещё не был согласован. Мысли о золотых монетах мы решили отложить, ведь пропорция стоимости золота и серебра всё время менялась, и не в пользу серебра.
Клише и прессы выехали из Борисова в Новгород и Тверь двадцать первого августа по новому стилю, а в Твери ожидались первого сентября. А уже двадцать пятого августа, или пятнадцатого по старому стилю, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, как и было написано в наших книгах по истории, грянули морозы, дождь превратился в снег, и Москва стала напоминать рождественскую открытку. Вот только до Рождества было ох как далеко…
В тот же день, мы со Строгановым увиделись на службе в Успенском соборе Кремля. Вскоре после службы, Дмитрий Пожарский со сватами ожидался на усадьбе Годуновых в Кремле, где, а не во дворце, и должны были пройти смотрины. Прибыть он туда должен быть в сопровождении сватов – родственника Митьки Дмитрия Петровича Лопаты-Пожарского, по матери, Семёна Петровича Беклемишева, а также князя Николаевского и Радонежского, сиречь меня. Так что я не сумел принять приглашение Никиты Григорьевича отпраздновать создание Соликамского монетного двора, и вместо этого позвал его к себе на Никольскую на следующий день.
Я, конечно, начисто позабыл, что должен делать сват, но другие двое блестяще справились со своей задачей, и мне оставалось лишь повторять за ними. Зато, когда Дмитрий и Ксения наконец увидели друг друга, девушка густо покраснела, а Митя более не смог отвести глаз с невесты. Вопросов не было, и, хоть все и покочевряжились для приличия, понятно было сразу – свадьбе быть, и, как мне потом сказал Дмитрий Петрович, сразу после святок, хотя формального согласия мы ещё и не получили.
На следующий день ко мне прибыл Строганов. Начинали мы с заздравных тостов. Понравилась эта идея Никите Григорьевичу, да и не только ему, так что, полагаю, "заздравный кубок" войдёт теперь в русскую традицию. За ними последовал сытный обед в лучших традициях русской кухни конца двадцатого века – солянка, хачапури, котлеты по-киевски с картофельным пюре, вареники с творогом и сметаной. Никита уплетал всё за обе щёки, и взял с меня обещание, что мои "людишки" поделятся рецептами с его поварами.
А затем нам подали чай, и мы наконец-то перешли к сути разговора.
– Уважил ты меня, княже, ох как уважил. Теперь ты у меня в Соликамске всегда желанный гость. И люди твои.
– Отправлю я к тебе обратно своих геологов, и ещё военных людей. Они же и научат твоих людей этим блюдам.
– Добро, княже! Вот только уходить я решил уже завтра на рассвете. А то, пока я сюда ехал, в Кремлёвском рву уже вода льдом покрылась. Если не потеплеет, то недели через полторы начнётся ледостав на Москве-реке, так что мост разбирать, наверное, уже завтра начнут, или, может быть, послезавтра. А на Волге и Каме лёд станет не сразу, но у Соликамска, боюсь, уже через месяц-полтора. А мне лучше по воде до дома добираться.
– Добро! Подготовлю я тебе людей до сегодняшнего вечера.
На следующее утро, я распрощался с Никитой Григорьевичем и со своими ребятами, уходившими с ним; я послал ещё двоих, чтобы они наладили радиоточку в Казани, чтобы мы таким образом смогли связаться с Соликамском, да и с Уралом. А вечером тридцать первого мы временно распрощались с Анфисой, заселив ее в девичье общежитие Покровской школы. Первые месяцы им вообще не разрешалось покидать территорию школы, и первую возможность ее увидеть мы должны были получить лишь на праздник Покрова. Мне же учителя сказали, что мало ли, что я их начальник – раньше этой даты они меня на территорию школы не допустят даже для инспекции. На Никольской все успели полюбить милую и ласковую девочку, которая перестала чураться других и всегда пыталась помочь, как могла, так что на праздник начала учебного года поехали почти все, кроме дежурных и тех, у кого были другие обязанности. После молебна в школьной церкви нас попросили немедленно покинуть территорию, и возвращались мы чуть погрустневшими.