И мы пошли пить кофе. Говорили как интеллигентные люди обо всём, кроме главного – последний отпуск (палатки, бу-э-э), работа (что-то скучное и в финансах, я так и не поняла), осторожная – как шажок на первый лёд – сверка идеологических координат (слава богу, нормальный). Старательно огибая острый угол темы места встречи и будто бы нарочно пряча его.
Потом мы гуляли по удивительной для февраля, совсем ненастоящей зиме: театральный снег, онегинский мороз, детская карусель, в которую я от хорошего настроения уселась, а Ваня с одного маху её крутанул. И двор завертелся – как в миксере.
Я сошла с карусели и от головокружения наступила в оснеженную лужу; та треснула под ботинком. Ваня подал мне руку и предложил подвезти до дома – я согласилась. Ваня спросил, хочу ли я поставить свою музыку – я согласилась. Ваня включил блютус, на экране панели управления высветилось: «Создать пару с Ivan?».
Я согласилась.
За пару кварталов от дома музыка отсоединилась. Я попробовала подключаться заново, не получалось. Пока мы стояли на красном светофоре, я повернула экран Ване. Потыкай тут сам?
Ваня всмотрелся в телефон, где выпал список предыдущих устройств:
Mercedes Serega,
BMW Daniil,
Mazda Petr.
И так далее.
Виду не подал, сказал только:
– Сорри, тут зелёный уже.
Остаток пути проделали молча.
Мы приехали несправедливо быстро. Акварельные намёки: «Что-то хочется продолжения банкета» не сработали, и тогда я предложила: «Хочешь, зайдём ко мне?» Потом добавила, будто оправдываясь: «Просто посидеть, у меня коньяк хороший в баре застоялся». В лифте было неловко молчать. Но ровно в ту самую секунду, когда кабина тронулась, в том славном миге невесомости, божественный замысел этого нелепого романа проявился сам собой.
Войдя в гостиную, Ваня первым делом спросил: «Так ты и беленькой балуешься?», глазами показывая на ополовиненную бутылку у меня на столе. Я объяснила, что подливаю водку в гвоздики – чтобы дольше стояли, а сама такой дешёвой водки отродясь не пила. Ваня возразил, что вся водка – одинаковая, остальное – выпендрёж этикеток. На этом открыл коньяк, не оценив, что он так-то «Мартель». Я напирала, что надо смаковать. Ваня ответил, что не видит ничего особенного: «Лучшая конина – это которую пьёшь в походе. Мы вот “Старейшину” берём – это да!» А потом ударил по выключателю, и в комнате остался неубедительный свет икеевской гирлянды. Ваня пояснил: «Не люблю, когда бьёт в глаза». От радости я чуть не заорала «Я тоже!!!», но, застеснявшись вложенного в совпадение смысла, просто кивнула.
Коньяк быстро утратил наш интерес. На третьей, не закусывая, мы друг другу всё и выдали. О том, что началось, конечно, давным-давно, оттуда и тянется, нанизывая на себя новые годы, новые ошибки, новые срывы, новые обещания. Ваня много говорил: как во время кражи натурально темнеет в глазах, как на мгновение будто останавливается сердце, как он теряет контроль и как стыдно ему делается сразу после. Я слушала, кивала и думала, что, если заменить его «красть» на моё «жрать», получится то же самое.
Целовались в тот же вечер. Всё остальное – тоже. Уже после, глядя в потолок, я сказала ему то, о чём искренне мечтала последние три года: «А можно ты не будешь делать мне прогрев в виде трёх дней игнора, и мы сразу начнём ездить в “Ашан” и “Икею”?» Ваня засмеялся и спросил, могу ли я вспомнить какой-нибудь идиотский стыдный поступок, который совершала в последнее время. Я подумала про то, как сожрала полкастрюли борща, блеванула и вымыла полы на даче у Серёжиной мамы, и ответила: «Тебе лучше не знать». Потом спросила: «А ты?» Он сказал: «Дома недавно обнаружил линейку. Зачем-то померил член». «Ну и сколько?» – спросила я. Ваня посоветовал доверять глазомеру. Теперь смеялась я.