Ваня поинтересовался, чем я люблю заниматься в свободное время. Я ответила, что свободного времени у меня нет, но если бы было, то я бы хотела вязать, смотреть фильмы с Адамом Драйвером, слушать аудиокниги в озвучке Алексея Багдасарова и не знать, какой сейчас день недели. Он приподнялся на одной руке и попросил показать, что я вяжу. Пока я искала своих вязаных уродцев, Ваня спросил:
– А почему вязание? Бабушка, что ли, научила?
– Моя бабушка из домашнего хозяйства умела только одно – разварить пельмени и картошку до лохмотьев. А учила она меня читать книжки и знать наизусть конституцию, – ответила я, головой в комоде.
– Мощно. Респект бабушке!.. То есть вязание – это как бы твоё творчество?
– Пфф. Скажешь тоже. Творчество!
– Ну а как ещё?
– Да, наверное, никак. Не нравятся мне все эти слова. Их как-то сложно без иронии говорить.
– И «творчество» – такое слово?
– Ага.
– А «любовь»?
– Ой, ну ты загнул вообще… Любовь-морковь…
Я показала своё «творчество». Ване понравился шарф – самый перекособоченный и страшный. Так сказать, ранний этап. Но жест я оценила. Сказала: «Забирай». Подумала про себя: бедный, придётся ведь носить из вежливости.
А он носил просто так, без вежливости, чем меня удивил. Он меня вообще много чем удивил.
Во-первых, он не хотел нравиться. Но не как Серёжа – намеренно вставая в позу бэд боя. Нет, иначе.
Где-то через месяц нашего романа мы вернулись в место первого свидания – «Дом 12». Столиков не было – ни тогда, ни в самый первый раз, мы сели за баром. Заказав, Ваня спросил:
– Помнишь, я пришёл к тебе сюда, в свитере додика? А ты всё равно продолжила общаться со мной.
– Забудешь такое. Даже я не смогу связать хуже.
– Конечно сможешь!
Я разозлилась.
– Ну и чего ты вообще его напялил, если знал, что он уродский?
– Потому что он нравится мне, вот почему.
Вот так. Коротко и ясно. Ему он нравится. Вот почему.
Во-вторых, при ближайшем рассмотрении Иван показался мне человеком другого вида. Он не делал, не слушал и не знал ничего модного, как то: вернисажи в галереях, кроссовки из последней коллекции «Nike», новые альбомы молодых рэперов, фейсбучные срачи, завтраки в ресторанах.
Завтраки он вообще-то готовил сам. Обеды и ужины – тоже. И, господи помилуй, как же он их готовил.
Мы повстречались в один из самых длительных моих зажоров – на самом его пике. Я обжиралась и блевала уже третью неделю. Блевать – не пи́сать: водопроводный напор не скрывал мой грех. Я знала, что он как человек с зависимостью, если и не сможет меня понять, то хотя бы не будет осуждать и заламывать руки. Однако мне было неловко, что я избавляюсь от трудов Ваниной трёхчасовой работы. Тогда я стала от неё просто отказываться – мол, спасибо, не голодная, – что в сущности давало тот же итог. Лазанья, скукоживаясь, засыхала в холодильнике, лосось начинал демонстративно вонять.
Как-то раз, на третий день моего питания по системе «800 калорий в сутки», я не удержалась под лавиной кухонных запахов и всё-таки села поужинать. «Ну, ладно, плюс 300 калорий – это в рамках допустимого», – подумала я, наблюдая, как ленты лингуини норовили уползти с поварёшки. Ваня сервировал и смеялся: нормальной посуды нет, зато почему-то – пять противней и три пары прихваток. Я вяло отшучивалась про мать, не терявшую надежд, что когда-нибудь я стану настоящей женщиной, но думала о другом.
Я смотрела на тарелку макарон, на тающие снежинки пармезана, на вино, на торчавший из коробки острый нос моего любимого чизкейка и почти плакала, потому что не могла вспомнить, когда кто-нибудь делал ужин для меня просто так, а не в отсутствие умения проявить заботу и любовь. Так часто делало поколение наших бабушек и матерей, которым было проще убить полдня на холодец, чем произнести вслух: «Я люблю тебя, я дорожу тобой, я часто бываю несправедлива с тобой».
Потом был сериал, смех, усталая нежность, незаметно спрошенная добавка. В тот вечер я уснула на диване не раздевшись: без корвалола, приложения для медитации, получасового прослушивания шума дождя, пролистывания «Озона» и прочих спутников моей голодной бессонницы.