А после – бежала в номер, где падала в кровать и возвращалась в сон, прямо вот так, солёной.
Мы просыпали завтраки, читали книжки в кафе, тратили деньги на ерунду, катались по побережью и прослушали, кажется, всю самую стыдную музыку на земле. Водил Иван идеально. Так что мне, после двух аварий панически боявшейся скорости больше 50 км/ч, оттого без конца делающей таксистам замечания по поводу нарушения ПДД и, разумеется, имевшей позорно низкий рейтинг в приложении такси, было не к чему придраться. Да-же когда он отрывал взгляд от дороги и слишком долго смотрел себе между ног – туда, где лежал телефон с навигатором. Иван не ленился притормаживать на живописных местах – вот, например, когда облако съело гору. Только шутил: в отпуск-то мы ради сториз поехали. Ну да, сториз. Я их много постила. Писала в них, что это место – не какой-то типичный ол инклюзив (мне нравилось проводить между мной и ол инклюзивом жирную-жирную линию).
Однажды мы поссорились. Обычная перепалка, какие случаются у тысячи парочек в машине и беспричинно развинчиваются в полноценный скандал. Я давно ни с кем не ругалась, но не растеряла навык: хорошо помнила, в каком порядке и что говорить. Не надо делать из меня суку; я могу вообще ехать молча; ой, всё; выключенная музыка; тяжёлый взгляд в окно. Повисла пауза – но не та, с которой мы обычно легко справлялись. А какая-то новая, доселе не бывшая, нехорошая пауза.
Пауза кончилась, когда Ваня резко свернул с дороги. Сказал: «Жарко, надо искупаться». Я медленно выбиралась из машины, запутавшись в пряже, спицах, бесконечном барахле, которое всё время таскала с собой.
– Ты это, воду только возьми, – начала я, но осеклась, увидев, что он, не подождав меня, быстро-быстро шёл к морю, резкими злыми движениями сдирая с себя футболку прямо на ходу.
Обычно идеально парковавшийся Ваня, который, казалось, может задним ходом легко заехать хоть в игольное ушко, бросил машину чёрт-те как – залез на бордюр, колёса сопротивлялись разметке.
Какой-то недобрый намёк, подумала я, но Ваня вернулся будто бы даже повеселевший.
Я спросила его:
– Всё ок?
Ваня кивнул. И сказал:
– Ладно, погнали. Жрать охота.
«Жрать» в тот день пошли в самый приличный местный ресторан: с картинками в меню и даже правильной сервировкой игристого – в ведре, которое Ваня широко заказал и пил вместе со мной, хотя обычно брал пиво.
Мы ели – хорошо и вкусно; а после – отправились погулять, потом купили ещё вина, распили на берегу, уже пьяными долго спорили, кто кого первым поцеловал. Вопрос секса на пляже, слава богу, не стоял: Ваня стеснялся; мне на всю жизнь хватило закидонов Сергея.
Перед сном он, как обычно, весело и мимо нот напевая, мылся в душе, а я слушала и плавилась от жары. Жара достала, в поисках пульта от кондиционера я шевельнула Ванины джинсы.
А потом оно случилось.
Из заднего кармана, громко о себе заявив, упала на пол серебряная ябеда-вилка, которой всего пару часов назад я отламывала кусочки пломбира и макала в кофейную жижу. Вилка была грязной, в коричневом налёте. Я смотрела на неё, наверное, вечность, пытаясь осознать, понять, простить.
Вода в душе выключилась. Я резко встала с кровати, крикнула: «Забыла платок!» и, не услышав резонного ответного вопроса про платок, которого отродясь не было в поездке, полетела в ресторан. Я бежала по посёлку, зажав вилку в кулаке, зубцами к миру, словно хотела кого-то убить (я, кажется, действительно хотела). Почему-то мне было жизненно важно вернуть посудину – как будто бы шли считанные минуты, перед тем как в небесной канцелярии у очередного Ваниного дня будет поставлен жирный минус. Заходить в ресторан я постеснялась: просто просунула улику в изгородь, отделявшую веранду от набережной; за тот же, «наш» столик – так показалось правильным.
А сразу после нашла себя у мороженщика.
Клубника, печенье «орео», чистый пломбир, горький шоколад. Искусственный дофаминовый взрыв. Откат назад. Обнуление небывалой – полугодовой – чистоты. Минуты сладости. Часы – нет – недели ненависти.
Нет.
Да.
Не могу, не могу.
Я попросила пять шариков фисташкового на своём хорошем, не опустившемся даже после десяти лет выпуска с журфака, английском. Хорошего английского мороженщик не разумел, пришлось повторить громче, чётче, медленнее, без британского-де акцента и даже показать на пальцах, растопырив пятерню. Ненависть началась уже здесь, в этой самой точке, и была усилена появившимися в оправдание объёмов порции сыном и мужем, которым мороженщик сделал щедрую скидку.