Точно. Портрет университетских времён с ключицами как у Киры Найтли услужливо подсунул механизм «В этот день».
– Ага, и чего?
– Честно? Твоя внешка сейчас мне нравится больше.
Я снова засмеялась.
Может быть, у поколения, воспитанного на песнях Манижи и Карди Би, действительно есть шанс не угодить в эту ловушку?
Позвонила наводившая порядок в моих документах Лейла. Сказала, что с момента смерти матери прошло три года, а значит, продажа квартиры уже не облагается налогом.
– Ты её сдаёшь кому-то?
– Неа.
– Почему?
– Не знаю. Там же кучу всего выкинуть бы пришлось. Даже пакет с её последними больничными вещами остался. Я зайти-то туда не могу до сих пор…
– Сможешь, – сказала Лейла.
И я смогла.
– Так странно. Столько времени прошло – а комнаты до сих пор хранят её запах, – написала я Лейле, едва перешагнув порог.
– Вызови бригаду. Пусть они сами всё вынесут.
Я подобрала скользнувшее с вешалки материно платье и вдохнула, глубоко-глубоко. Пахло мылом, которое она научила меня подкладывать в бельё, и только в области подмышек (я внюхалась так сильно, насколько могла) – ей. «Дешёвенькая тканюшка, а выглядит шикардос. Последний писк моды же, ну», – она так говорила, крутясь у зеркала. А я теперь в него сопли вытираю; третий час.
После платья захотелось ещё. Взяла верхнюю футболку с идеально сложенной стопки. Развернула. Ну да, всё правильно. Тигр, люрекс, провисы в области груди. Не отучилась натягивать майку на колени. В углу – сапоги. Идеальные, хоть выставляй на «Авито». Она их жиром рыбьим натирала, до сумасшествия. Чтобы красиво, чтобы долго носить. А то, что плоскостопие такое, что спил на каблуке – это ерунда. Так и не надела ни одной стельки, а сколько я ей их дарила?
Нет, невозможно.
К вечеру приехал прораб. Ушлый, с хитрыми глазками. Сразу отодрал кусок обоины. Короче, профи.
Я сказала, что надо вынести из квартиры всю рухлядь и покрасить стены в белый цвет. Прораб спросил, можно ли забрать диван себе на дачу. Мне не хотелось, чтобы материн диван продолжал жить, принимать вес других, неизвестных мне людей. Я сказала, что против, хотя и понимала, что никак не смогу этого проверить.
Пока шёл ремонт, жить мне было негде. Пришлось сделать странную вещь – снять отель в городе, где ты родился. В школе о таком только и мечтала: отель виднелся из окна кабинета, я вглядывалась и думала о людях, которые в этот самый момент пьют апельсиновый сок в белом махровом халате.
Заселившись, я сразу сделала именно это – выпила сок и надела белый махровый халат. Зачем-то полчаса каталась на лифте. Чувствовала себя Биллом Мюрреем из «Трудностей перевода». Пряжу я забыла, инстаграм надоел, читать не хотелось. Становилось очевидным, что бездельничать я не умею, совсем.
Написала Феде, спросила, как дела. Естественно, в надежде, что он тоже спросит меня. Он ответил быстро, счастливый. Сказал, что Изис беременна.
Я только вздохнула. Ну, конечно, она беременна. Кто, если не она?
Федя добавил, что надо будет обязательно встретиться, потому что «рожать мы будем в Аргентине».
Я не спросила зачем. Наверное, что-то с гражданством.
И как же стало радостно, широко и просторно от этой новости. Эти двое наконец-то уедут, исчезнут, растворятся, и будет теперь официальная причина не видеть их слитые воедино, забывшие про глаголы первого лица, вечно довольные жизнью сущности. В книге Отессы Мошфег «Мой год отдыха и релакса» есть гениальная фраза. Могу переврать, но, кажется, звучит так: «Я люблю тебя, но ты мне больше не нравишься». Пожалуй, это ровно то, что я мечтала сказать Фёдору все эти годы.
Но теперь ни к чему.
13 467 километров расстояния.
Как же хорошо.
«Поздравляю тебя, Федька! Надеюсь, у вас всё получится с этим переездом», искренне написала я.
И, вдохновлённая, отправилась на кладбище.
Купила грушу «Ровесницу» и – белые гладиолусы. Поймала такси с руки, удивляясь, что здесь до сих пор это работает. Водила улыбался, хотел кокетничать, болтать. Но, услышав адрес, разочарованно замолчал.
В машине я долго искала заметку с картой кладбища и нужным мне сектором. В итоге место всё равно нашла не сразу: как всегда, обманулась поворотом.
Я шла мимо могил, выискивая – чуть было не сказала – свою. Каждый раз здесь со мной так: оцепенение и ужас отчего-то наводят не детские портреты и не большие семьи с одинаковой датой смерти (пожар? автокатастрофа?), а разбросанные у надгробий конфеты. «Ласточка», «Каракум», «Маска».