Жуть-то какая.
Я остановилась, чтобы загуглить: зачем на кладбище оставляют конфеты.
«Гугл» ответил: сладости означают прекрасную загробную жизнь в раю.
Следом высветилось: «Что нельзя делать на кладбище? Главные правила».
Я поняла, что никогда не задумывалась о существовании таких правил и развернула список.
Никогда нельзя говорить слова «до свидания» на территории кладбища.
Уходить с кладбища нужно всегда той дорогой, которой пришел.
На кладбище нельзя смотреть назад, оборачиваться всем телом или возвращаться за чем-то.
После посещения кладбища нужно выбросить обувь, чтобы не занести в дом эту землю, а ноги согреть над огнем церковной свечи или в горячей воде.
На последнем пункте я рассмеялась в голос, за что поймала неодобрительный взгляд возившейся с рассадой бабки. И пошла к нужному сектору.
Сев на лавочку, я вытащила грушу и положила матери. Гладиолусы продолжала держать в руках. Я смотрела на памятники маме и бабушке и думала: вот как так? Делал-то один человек, но даже тут они умудрились быть разными. Одна плита скосилась, вторая стояла ровно.
Я вытащила из сумки письмо, которое написала от руки в самолёте. И сказала вслух:
– Прости, но это последнее. Нужно ведь заканчивать когда-нибудь.
И разбирая незнакомый из-за турбулентности почерк, перечитала написанное ещё раз.
25-56-81.
Палец знает траекторию кнопок наизусть, ведь мы созваниваемся каждый день. У нас радио-трубка, а у те-бя дисковой.
В моих воспоминаниях ты не меняешься. Проливаешь чай мимо чашки, стираешь подгузники, читаешь наизусть «Онегина», умножаешь в уме 256 на 715, ругаешься на то, что все книги в районной библиотеке закончились. Ты говоришь, что не поняла «Улисса», но все-таки надеешься, ведь «сама Ахматова сумела только с пятого раза».
Ты звонишь мне после освобождения Ивана Голунова. Когда Шеин объявляет голодовку, ты идешь на главную площадь города и раздаешь там листовки в его защиту. За твою стену в «Одноклассниках» мне не стыдно, ведь там всё, чем дышат мои друзья.
Ты предвосхищаешь то, что я буду слушать у терапевта за несметные тысячи спустя десять лет – думать о себе, не быть удобной и уважать тех, кто ценит тебя, и никогда наоборот.
Ты очень плохо готовишь. Даже после сотни передач Юлии Высоцкой. Но я всё-таки ем.
Когда мы виделись последний раз? Наверное, больше двух лет назад.
Да, точно.
Ноябрь, лифт везёт меня на 27-й этаж еще не заселённой новостройки. Чувствую знакомый запах. Так пахло в нашем классе продлёнки, где до нас учились «бэшки» (помнишь, именно в «Б» собрались самые брошенные, неухоженные дети: они ковырялись в носу, дышали через рот, доедали в столовой даже манку).
Звоню в дверь, ты открываешь где-то спустя минуту, и я понимаю: сдала. С каждым моим приездом в квартире всё более неубрано, захламлено, несвежо; занавески посерели. Если честно, замызгались.
Ты в фартуке не по размеру, похудела. С пятном посередине, велишь мыть руки; я не спорю, иду в ванную, на которой нет двери, и никогда не будет. В зеркале трещина – кажется, какая-то страшная примета. Хочу срочно плеснуть на лицо холодной водой, чтобы не расплакаться. Выворачиваю ручки – разумеется, синенькая и красненькая перепутаны местами: кипяток хлынул, как помню, светло-коричневого оттенка.
Сажусь за стол: скатерть жирная, тарелка плохо вымыта, но я не верещу. Видимо, повзрослела. Передо мной гора толстых, светло-бежевых блинов, и я уже знаю, какие они будут на вкус – резиновые, пресные, с кислинкой. Беру первый. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Мне уже плохо, но я продолжаю есть до боли в желудке, будто в последний раз. Не выблюю ни за что.
Иду к дивану, мимо комода, где алтарь моих селфи и не только. Как-то нашла фото, где я отмечена, – в самых невыгодных, двоящих подбородки позах. Пустяк: у тебя каждый мой подбородок достоин своей рамочки. Вспоминаю, как приходила к тебе после школы, и тогда начинался настоящий декаданс: тарелка борща с горой майонеза, новая книжка Донцовой прямо за столом, кусок жирного «Наполеона». Потом можно было сладко поспать, а через два часа домашка по математике была аккуратным почерком написана и вложена в тетрадь. Спасибо, ведь я так ненавижу логарифмы. Сваливаюсь в подушки, пахнущие совсем не альпийскими лугами, а старческим потом и медицинской горечью. Удивительно, но мне ни капельки не противно. Только в уголках глаз становится влажно и горячо.