Если в строку поиска моего почтового ящика вбить твой адрес, мне выпадает 2537 писем. Среди них, написанных за семь с половиной лет, есть 17 особых (для меня). Они отмечены флажочком. И всего девять, содержащих слово «люблю». Несправедливая математика.
Первое датируется 28 апреля 2014 года. В нём ты, видимо, ещё не разобравшись с программой, написала сообщение в раздел subject. Получилось пустое письмо с темой: «Re: Ты написала, что работаешь «на фрилансе». А что такое «на фрилансе»? Где об этом искать в интернете?»
Я долго не могла читать после твоей смерти: ни книг, ни постов, ни статей. А письма эти – могла. Мне всё время казалось, что мы ещё говорим с тобой. Казалось, я отвечаю на твои вопросы. Казалось, я возражаю тебе.
Я никогда не говорю о тебе в прошедшем времени. Я храню часть твоих писем непрочитанными, потому что мне кажется, что это – хоть какая-то ниточка для связи с тобой. Я продолжаю каждый год в день твоего рождения получать смс одного и того же содержания: «Повторите доставку букетов со скидкой для: Валерия Петровна. Дарим промокоды: ДАРЮ100, ДАРЮ200, ДАРЮ300». Я зачем-то продолжаю отвечать на твои письма за 2014, 15, 17 и так далее год. Когда я читаю свои «первые», прошлые, ответы, мне сложно не ненавидеть себя. Особенно те, где я отвечаю рвано, односложно, а местами – грубо. Наверное, новые «вторые» письма – хоть какая-то попытка исправить это.
Я очень надеюсь, что ты читаешь их.
Я так люблю твой год рождения – 1945-й. Хороший. Светлый. Конец войны.
А страшнее года, чем год твоей смерти у меня ещё не было.
В последнем письме ты обещаешь написать, когда станет полегче, но легче тебе так и не стало, а спустя две недели после письма не стало тебя. Я не ответила: ни тогда, ни сейчас.
Так странно, но мне кажется, что отсутствие ответа даёт этим семилетним разговорам дыхание. Этим мегабайтам, законсервировашим память. Этим миллионам букв, в которых есть ты и я.
Дыхание, да. Совершенно точно.
Дыхание.
Я чувствую его.
Но сколько же можно, в самом деле, бабушка, скажи? Ведь я, кажется, совсем не умею жить – здесь, сейчас, вот прямо в эту минуту.
И как же сложно ставить точку в нашем, кажется, вечном разговоре. Но эта точка – она так мне нужна.
Пожалуйста, пусть это письмо будет теперь последним.
Пожалуйста, помоги мне.
Я вложила письмо в ветку гладиолуса и оставила рядом с грушей. Написала Ване: «Если ты меня переживёшь, похорони меня в Астрахани, с мамой и бабушкой, ладно?»
Ваня ответил: «Не уверен, что столько с тобой выдержу, но принял».
Встала со скамейки и пошла к выходу – той же дорогой, не оборачиваясь всем телом, не говоря «до свидания», но представляя на ходу, как грею ноги над пламенем церковной свечи.
Нанять бригаду оказалось отличной идеей. Два дня, 10 литров краски, 20 тысяч рублей – и всё уничтожено.
Они позвали принять работы – бессовестно халтурные. Мать бы про плинтусы сказала: каши просят. Прораб видел, что я вижу, но только ухмылялся. Да и чего ты мне скажешь, вонючая интеллигенточка?
Скандалить не стала. Главное – закрасили всё к чёрту, убили запахи, цвета, уродливые подтёки на потолке, всё знакомое, родное.
Я отпустила прораба, сделала фото комнат и отправила риелтору. Бездумно слонялась от шкафа к шкафу, зачем-то открывала ящики, ощупывала полки на предмет пустоты. Пальцы натыкались на знакомые трещины, пока не встретились с ней – прохладной банкой. Я привстала на цыпочки, подталкивая банку к себе. Только бы не варенье, только бы не варенье (варенья я терпеть не могу).
Слава тебе господи. Огурцы.