Переубеждать и доказывать обратное не имело смысла. Мама мастерски убедила всю больницу в моей неспособности к счастью.
Я не видела её два года, но помнила бодрой и здоровой, всегда с идеальной прической и наглаженными воротниками белых рубашек. В палате же меня встретила сухая в поношенном платье старушка с седым пучком на голове. Стоило мне её увидеть, сердце на мгновение остановилось, раскаяние вылилось слезами из глаз, я кинулась к ней, как в детстве, скрываясь от страшных грез. Я целовала ей руки и ненавидела себя за комплекты чёрных свитеров. Мама молчала, поглядывала искоса и не понимала, или изображала, будто не понимает, что за истерика со мной приключилась. Ведь явные внешние изменения никак не отразились на её душевных качествах, характер голодовкой не перекроить. Она отстранённо гладила мою голову и, стоило мне успокоиться, усмехнулась:
– Просто так ты, конечно, не приедешь. Небось, думала, что живой уже не застанешь?
– Мама!
– Ладно, ладно, приехала, и то хорошо! Дай, хоть поцелую что ли!
Худые белые руки обвили шею, бесцветные губы словно пухом прошлись по моему лицу, и я поняла, что даже не чувствую её дыхания. Маленькое тельце с каждой минутой теряло всё больше энергии, и стало понятно, что времени на разговоры у нас нет.
В больничной суете ухода за матерью я изучала статьи в интернете и поднимала все возможные связи, вела бесконечные разговоры с врачами и тихо плакала по ночам, за что-то платила и бегала по аптекам города. Поэтому искренне удивилась убежавшему времени, когда спустя две недели, врач заговорил о выписке. Здоровье мамы оставляло желать лучшего, но при определенных вложениях, уходе и внимании к себе, неутешительные прогнозы так и останутся разговорами. Проблемой оставалось, что мать не считала себя больной, отказывалась регулярно пить лекарства, следить за распорядком дня, пропускала приемы пищи, или наоборот поедала все подряд. Все убеждения она жёстко пресекала и заявляла о своём праве на выбор в этой жизни.
– Упрямая! Вот поэтому отец от тебя и ушёл! – негодовала я, зная, чем задеть мать. Но мои выпады желанного эффекта не имели.
– Он ушёл, потому что соседке напротив не помешало бы носить юбки подлиннее, да совести иметь побольше. Между прочим, у неё и не было двухмесячного ребёнка, с которым нужно возиться, – умело парировала мать, а я прикусила язык.
Конечно, мне хотелось сказать, что от хороших жен не уходят, и проще всего свалить на соседку или меня, хоть и на младенца, чем признать вину. Но мы здесь, мать больна, поэтому как бы мне не хотелось её уколоть, я молчала.
Ведь ещё тогда, забежав в палату после аэропорта, я уже точно знала, что не желаю ей смерти, казнила себя за подобные мысли, гнала их и списывала на стресс. Тогда я подумала: «Что бы ни было, мы справимся, так и быть – я дам тебе попить моей крови вволю. Только живи». Но она не собиралась ничего пить. В прямом смысле этого слова. В её голову вдруг пришла мысль худеть путём отказа от всего, что имело хоть какие-то калории, даже воду можно не больше трёх раз день – самый минимум для предотвращения обезвоживания. Несильно протестуя, мама поведала, что долгое время посещала семинары целительницы Натальи, которая точно знает, что делает.
– И что же она делает?
– Она дарит людям надежду на светлую старость. Чтобы старики не зависели от еды и, соответственно, от траты денег на неё. Чтобы научились смотреть вокруг без зависимости от физического насыщения. Желание принимать пищу чаще всего говорит не о голоде, а о скуке, невозможности занять голову полезной информацией. Так мы убиваем время! – мама говорила тихо и спокойно, взвешивая каждое слово и периодически постукивая худым длинным пальцем по виску, – люди разучились думать!
Я в ужасе слушала заученные фразы и чужие мысли. Женщина, сидящая передо мной, никогда так не считала и не говорила. Более того она бы ни за что не смогла бы в это поверить. Но я ошибалась.
***
Уже после первой недели мама оценила прелесть порозовевших щёк, возможность самостоятельно пройтись по коридору и вдохнуть свежего морозного воздуха. Незаметно даже для себя она отбросила идею голодовки, с удовольствием жевала мармелад и, похоже, такие потребности её вновь вполне устраивали. Приходилось прятать сладости – желание есть всё подряд, отнюдь, не способствовало выздоровлению. Я несколько раз заговаривала о волшебной Наталье, но мама переводила тему, что давалось ей весьма искусно, и у меня даже мелькнула мысль, что страшное осталось в прошлом. Пока однажды целительница не пришла в больницу. Оказывается, она забеспокоилась, когда мама пропустила несколько встреч, и через соседей прознала, почему.