До моего корпуса оставалось преодолеть всего пару шагов, как вдруг всё вокруг замедлилось. Толпа расступилась, и я увидела его. Эйдан стоял на другой стороне дороги в черном пальто, оперевшись спиной на колонну и смотрел в экран телефона, в своём бесконечно уверенном темпе.
Казалось, его не волнует суровая погода. К нему подошёл высокий, светловолосый парень и они заговорили. Я сразу поняла, что этот диалог напряженный, потому как он сжимал и разжимал на руках пальцы, но слушал, сохраняя абсолютную серьезность и даже неохотно отвечал.
Я не останавливалась, но замедлила шаг, приближаясь к заветным ступеням. Он не видел, что я наблюдаю. Мне почти удалось убедить себя, что проскользнула мимо и меня на заметили, то подняла взгляд, почти случайно.
Он продолжал говорить с парнем, но смотрел прямо на меня. Непроницаемо. Но от чего-то внутри скручивалось все живое. Я отвернулась и быстро поднялась ко входу.
Аудитория напоминала древнегреческий амфитеатр: полукруглые ряды кресел поднимались каскадом вверх, а внизу — профессор Кларк Рэнмор, неспешно прохаживался вдоль доски, вслух размышляя о женских архетипах в литературе XX века.
Он был высоким, статным мужчиной, на вид лет тридцати пяти. Кареглазый, с тёплой оливковой кожей и шоколадными волосами, всегда безупречно выбрит и ухожен. Носил костюм-тройку, но почти всегда обходился без пиджака, лишь жилет и рубашка с закатанными до локтей рукавами.
На переносице его «визитная карточка»: стильные очки в толстой оправе, которые делали образ завершённым. Ходячая секс-бомба университета. Так о нём говорили. И с этим трудно поспорить.
— …и всё же, женская жертва часто идеализируется. Иногда — даже романтизируется, — бросил он, вскинув бровь.— Не так ли, мисс Морис?
Фиби Морис - дочь бизнесмена, владельца сетей ресторанов «Moraje» в Англии. Ее имя само по себе звучало, как очередной бренд люксовой косметики. Зная типаж этой сучки слишком хорошо, я всегда старалась обходить ее стороной, потому что все ее существование было одним большим спектаклем. И как назло многие верили.
Фиби ухмыльнулась и, не поворачивая головы, бросила мне через плечо:
— Разве можно ожидать объективности от автора, если она сама женщина? Они слишком эмоциональны, чтобы выстроить по-настоящему хладнокровный нарратив. — Несколько студентов тихо переглянулись.
Фиби была той самой, кто улыбается тебе в лицо, если ей выгодно, а потом уверенно сыплет под ноги битое стекло. Она презирала и считала ничтожествами каждого, чей счёт не обладал шестизначный суммой, но меня почему-то больше всех. Наверное потому, что я не умела молчать, когда она начинала нести очередную бессмысленную чушь. И в этой борьбе она всегда проигрывала. У меня не было цели унизить ее, но иногда правда имеет свойство резать тоньше любого ножа.
— Это откровенная половая дискриминация. Женщины пишут не хуже и вкладывают в текст больше души. — слова вырвались прежде, чем я их обдумала.
Профессор резко повернулся ко мне и на его лице отразился интерес. Он откинулся на край стола, сложив руки:
— Продолжайте, мисс Колин.
Я отложила ручку, и не сводя глаз с Фиби, проговорила:
— Очень наивно считать эмоции слабостью, когда именно они — основа литературной глубины. — я медленно наклонилась вперёд — Если бы была важна только сухая логика…ты бы засыпала от «Анны Карениной» уже на третьей странице.
Фиби противно скривила губы:
— У тебя, Колин, слишком много чувств... Возможно поэтому тебя никогда не заметят на литературной арене.
В аудитории все напряглись, и казалось даже задержали дыхание, но я ответила с убийственной вежливостью:
— Возможно. Но знаешь… Чувственность не убийца таланта, а топливо. Хотя, если ты говоришь о новой линейке косметики, то соглашусь. Эмоциональность в инструкции ни к чему.
Она побледнела, а тишина вокруг сменилась редкими смешками. Кларк медленно улыбнулся уголками губ, едва заметно, и постучав пальцами по столу, прервал напряжение: