Моим отцом.
Боль в плечах пульсировала тупо и равномерно. Шея ныла. Связки тянуло так, будто кто-то медленно, с наслаждением, выкручивал их изнутри. Ещё немного — и головки плечевых костей выйдут из суставов. Я приспособился дышать медленно, копить силы, даже лишний раз не шевелиться. Если меня ещё не убили — значит, ждут. А отец никогда не торопился.
Воздух в зале изменился раньше, чем я его увидел. Не запахом — плотностью. Как перед грозой, когда небо ещё сухое, но ты уже знаешь: сейчас ударит.
Он вошел, словно это не заброшенная стройка, а его переговорная в Лондоне с видом на Темзу. Я почти услышал, как там, в другой реальности, тихо гудит кондиционер.
Он медленно снял перчатки. Каждое движение выверенное, словно торопиться было неприлично, и сложил их на край металлического стола, идеально параллельно кромке. Главный педант ада.
Я смотрел исподлобья. Кровь стекала по виску и щекотала кожу, но моргать было лень.
— Ну здравствуй, святой отец…
Плечо дёрнуло так, что в глазах вспыхнули черные искры. Я стиснул зубы и криво усмехнулся. Зато искренне.
Он остановился напротив и осмотрел меня так же внимательно, как осматривают актив перед списанием.
— Выглядишь уставшим, — заметил он. — Мы явно плохо следим за состоянием кадров.
Прошёлся взглядом по стойкам, по цепям, по дублирующим болтам. Я видел — он гордился. Этой аккуратностью. Этой предусмотрительностью. Практически любовью к деталям.
Я молчал. Прикидывал. Если он не сел — значит, разговор не затянется. Если не торопится — значит, хочет насладиться.
Он не сел.
— Я ценил твою эффективность, — продолжил он, прохаживаясь по залу. Его шаги были ровными, почти уютными. — Ты делал грязную работу быстро. Без лишнего шума. Совет это уважал. Разумеется, до определенного момента.
Мышцы на спине дрожали. Пот стекал между лопаток, холодный, как чья-то рука.
— Даже Уилсон, — добавил он с лёгкой брезгливостью, — при всей его… ничтожности.
Вот оно.
Я понял раньше, чем он договорил: отец больше не нуждается во мне. И, возможно, впервые в жизни — честен в этом.
— И ты решил записать всю эту гниль на мой счёт?
Он не стал отрицать. И это было красноречивее любого «да».
— История любит, когда у неё есть одно лицо, — пожал он плечом. — Люди бы задавали вопросы. Ты был так близок к тому, чтобы стать не просто инструментом.
— Тронут. — Я хмыкнул, и это отдало слабой болью в груди. — Почти прослезился.
— Но ты меня разочаровал, — продолжил он без нажима. — Система не может позволить себе твою непредсказуемость. Я — тоже.
Внутри всё схлопнулось. Чётко. Без эмоций. Приговор был вынесен не сегодня и Лиана здесь — не причина, доказательство его правоты.
— Я устранил всех, кто тебе мешал, — сказал я хрипло.
Он едва заметно улыбнулся, как человек, довольный удачной партией.
— И я ценю это. Рынок чист. Нарушитель устава советанайден. Так много вопросов решится за одну ночь.
Его взгляд скользнул в сторону Лианы. Я напрягся так, что цепи тихо звякнули.
— Ты ведь не рассказывал ей, — продолжил он, уже не глядя на меня, — чем занимаешься на самом деле? Как быстро ломается шея. Как мало нужно силы, если знаешь, куда надавить. Женщины… они особенно хрупкие. Старики тоже.
— Хватит, — сорвалось у меня.
Он повернулся. В его взгляде мелькнуло неподдельное любопытство.
— Почему? Это же правда.
— Потому что её это не ее игра. И не ее кровь, — прорычал я. — Ты ее не тронешь.
Уголок его рта дёрнулся.
— Всё твоё — моё. И то, что ты чувствуешь — тоже. И что хочешь с ней сделать…
Он сделал паузу. Наслаждаясь.
— …о да, сынок. Особенно это.
Меня затрясло от сдерживаемого рывка.
— Она возбуждает тебя сейчас, да? — продолжал он тихо. — Бледная. Связанная. Беспомощная. И ты ведь знаешь, как было бы прекрасно… прямо сейчас.
Каждая клетка моего тела кричала: не давай ему рычагов. Но губы жили своей жизнью.