— Заткнись.
Он не отреагировал. Даже не посмотрел на меня. Его внимание снова скользнуло к Лиане — как к предмету, который интересен не сам по себе, а тем, что он делает с владельцем.
— Ты думаешь, я не видел, что с тобой происходит? — продолжил он. — Как ты начал терять резкость. Как стал оставлять людей в живых дольше, чем нужно. Как стал возвращаться домой не потому, что операция закончена… а потому что там она.
Он остановился рядом с ней, дразняще провёл пальцами по её щеке и медленно, нарочито аккуратно снял кляп. Лиана резко вдохнула. Воздух вошёл в неё с хрипом, будто она не дышала целую вечность. Она не кричала, только смотрела на него яростным, живым, абсолютно ненавидящим взглядом. Удивительная.
— Убери от меня руки, — выдохнула она.
— Ты не просто захотел эту девушку. — он обернулся и посмотрел на меня через плечо. — Ты зафиксировался, как ребёнок на огне. И я не виню тебя. Она так похожа Лили… Не лицом, скорее духом. Ради таких мужчины слабеют, глупеют, ими легко управлять.
Имя матери всегда всплывало не как образ, а как провал, будто в груди есть место, куда нельзя наступать, потому что там пусто. Я почти не помнил её лицо. Только шоколадный запах и тепло. После её смерти отец смотрел на меня, словно я был браком, оставшимся после удачной партии. Он называл это дисциплиной, я — выживанием.
И сейчас этот ублюдок говорил о ней так спокойно, будто вытаскивал старый нож из ящика, зная, что он всё ещё острый.
— Я потратил годы усердий, чтобы хотя бы один из нас больше никогда не был уязвим. И чем ты отплатил мне? Своей безнадежностью?
Он коварно прищурился.
— Ты боишься, Эйдан. Не за себя. И это делает тебя слабым.
— А ты боишься меня, отец?
Он не ответил, на долю секунды задержав взгляд на стойках и хотел отвернуться.
— Эдмонд… — окликнул я. — Ты хотел меня — вот я. Работай.
Он покачал головой.
— Разве это интересно? — мягко спросил он. — Ты же знаешь, сын… Сломать тебя — это не про тело. Вот скажи… что ты будешь делать, если я заберу у тебя то единственное, что позволяет тебе чувствовать себя мужчиной?
Его рука нагло спустилась Лиане на бедро, как подпись перед приговором. Я почувствовал, как у меня темнеет в глазах от чего-то слишком большого, чтобы поместиться в теле. Потому что сукин сын понял, как убить меня быстрее пули.
— Не трогай меня!
Ее слова вырвались хрипло, с надломом, но в них было больше ярости, чем страха. Лиана дёрнулась в цепях, будто попыталась оттолкнуть сам воздух, и я отчетливо услышал плевок.
Она плюнула ему в лицо.
Эдмонд застыл.
На секунду в зале стало так тихо, что я услышал собственное дыхание — рваное, злое, тяжёлое, будто лёгкие набрали битого стекла.
— Я не позволял тебе говорить, грязная шлюха. — сказал он ровно.
А потом четкий удар.
Ладонь хлестнула по лицу с сухим звуком мяса о мясо. Ее голова мотнулась, цепи задребезжали, кровь выступила по губе, смешалась с дыханием, с этим тихим, срывающимся звуком, который она пыталась подавить и не смогла. Я увидел, как её трясёт. Как пальцы судорожно сжимаются в цепях. Как она задыхается в собственном унижении.
И она заплакала.
Слёзы побежали сразу — горячие, неконтролируемые. Она не смотрела на него. Она смотрела на меня сквозь этот плач — не с просьбой «спаси», а с немой, страшной мольбой «живи».
Колпак, который я держал на резьбе с тех пор, как очнулся, просто сорвало.
Её боль допустима только тогда, когда это между нами. Когда я причина и я же предел. Её слёзы — моя территория, и я не позволю, чтобы они принадлежали кому-то ещё. Тем более ему.
Мир стал красным.
Я дернулся.
Не подумав. Не рассчитав.
Всем телом. Всем весом. Всем тем, что во мне ещё было живого. Плечевые суставы захрустели, разливая по шее адское пламя. В глазах потемнело, по вискам побежала горячая, липкая пульсация.
— Ну давай, — взревел я.
Не сразу, но металл ответил тонким, почти обиженным треском где-то сверху. Потом глухим, натужным стоном конструкции, которая вдруг поняла, что ошиблась в расчётах. Эдмонд не обернулся, потому что был уверен, что я не вырвусь или сломаюсь раньше, чем металл. Что моя агония — пустой и никчемный жест.