— Ты думаешь, я не знаю, как ты дерёшься? — продолжал Эдмонд по-наставнически. — Я вложил это в тебя. Каждый захват. Каждый предел. Каждый момент, где ты должен был остановиться — и не смог.
Он коротко ударил его в висок.
Голова Эйдана дёрнулась, взгляд погас, будто кто-то на секунду выключил свет. Потом ещё раз. И ещё.
Вот тогда я буквально перестала дышать.
Мир сузился до этого мгновения. До точки, где он может не встать. До границы, за которой всё закончится неправильно.
Прошу тебя. Вставай.
Мольба не имела звука: она шла из поплывшего разума и цеплялась за реальность, умоляя её не рассыпаться прямо сейчас.
Эдмонд уже заносил руку, когда Эйдан вдруг улыбнулся. Не мне и не отцу, скорее чему-то тёмному, давно знакомому внутри себя.
Он резко дёрнул цепь вниз.
Эдмонд не ожидал. Его корпус ушёл вперёд ровно настолько, чтобы Эйдан врезался в него плечом. Они рухнули вместе и я услышала чей-то треск. Бетон принял их глухо, без сочувствия. Эдмонд перекатился первым, ударил локтем, попытался подняться. Эйдан схватил его за воротник, цепь обвилась вокруг запястья отца, как живая.
— Ты прав, — Эйдан дышал так, будто тонул. — Ты создал меня.
Пауза.
— Но ты тронул то, что было моим.
Он резко и четко ударил головой в лицо. Потом ещё раз, с размаха впечатав затылок Эдмонда в бетон. Тот захрипел, свободной рукой потянулся к ножу, лежащему совсем рядом, но Эйдан придавил его грудь коленом к полу. Клянусь, я услышала, как внутри что-то хрустит.
Моё сердце билось так яростно, что становилось жарко, потом резко холодно — от сквозняка, от страха, от осознания. Я пыталась дышать, но каждый вдох застревал где-то под ключицами, будто тело отказывалось участвовать в этом дальше.
Я видела только его спину.
Но слышала всё. Каждое слово, каждый глухой звук и влажный, страшный контакт плоти с бетоном.
— Ты забрал у меня всё, — говорил Эйдан, и его трясло. — Ты вырезал из меня всё нормальное. Ты сделал меня этим.
Но я уже знала, причем с ледяной ясностью, что это не вспышка и не аффект. Это язык боли, на котором они общаются, как на родном. Вот о чем говорил Эйдан, просто я осознала слишком поздно.
— Она была единственным, чего у меня тогда не было, — его голос сорвался. — Единственным, что я… захотел. Потому что мог. Потому что позволил себе хотеть.
От каждого брошенного слова что-то безжалостно ломалось у меня изнутри. Я не была причиной. Я стала триггером. И он бил через меня по своему прошлому, по отцу, по всему, что его сформировало.
Эдмонд дёргался под ним уже не как противник, а как тело, которое ещё не поняло, что проиграло. Движения были отчаянными, бессмысленными. Он пытался подняться, что-то сказать, вдохнуть глубже и каждый раз не успевал.
— Этой рукой… — он перехватил его запястье и медленно, почти показательно вывернул. — Ты её тронул?
ХРУСТ.
Стон вырвался сам — короткий, животный, унизительный.
Меня передернуло.
— Или этой? — Эйдан зло усмехнулся.— Давай, вспоминай. Ты же всё помнишь. Ты всегда всё помнишь.
Уродливый и убийственный сарказм прорезался сквозь ярость.
Он схватил вторую руку.
Ещё один сухой, окончательный треск и Эдмонд заорал так, как орут не палачи, а жертвы. Без слов и без достоинства. Тут до меня дошло: Эйдан лишает его не конечностей. Он лишает его права прикасаться и причинять боль.
— Смешно, да? — его низкий голос сочился ядом. — Ты же её даже не хотел.
Он медленно наклонился ближе, и я услышала тошнотворное хлюпанье, словно выдавливают кетчуп из банки.
О, Боже.
— Она тебе была не нужна. — Пауза. — Ты тронул её только потому, что она была моей.
Вот это было сказано на надрыве. На пределе, где больше не осталось фильтров.
— Чтобы показать мне, — продолжал он, уже почти крича, — что можешь забрать всё. Даже то, что тебе не нужно. Даже то, что ты не понимаешь!
Он ударил в лицо. Раз. Ещё.
— Ну как? Стоило того? — он бил снова. — Почувствовал себя богом? Отцом? Хозяином?