Я слышала необратимое, тошнотворное, влажное чавканье, пока он превращал лицо своего отца в месиво из костей, кожи и мяса.
— Ненавижу тебя, мразь! — шептал Эйдан между ударами. — Сдохни!
Удар.
— Сдохни!
Удар.
Он был рабом собственной ненависти, а я испытывала странное, почти постыдное облегчение. Я желала, чтобы возмездие подарило хоть крошку покоя его израненной, чёрной душе. Потому что если бы всё сложилось иначе — остывать пришлось бы мне. Долго и очень больно.
Тишина наступала мягко, как в замедленной съемке, но уши все равно заложило. Эдмонд перестал двигаться. Эйдан замер. Колено всё ещё на груди. Он просто… сидел, склонившись над бездыханным телом и глубоко дышал. Медленно. С усилием.
Однажды я уже видела, как он возвращается изнутри себя и снова собирает мир в фокус. Лишь спустя пару минут он начал подниматься, и я наконец выдохнула, осознав, что всё это время не дышала. Грудь рвано дрогнула, воздух хлынул внутрь, а в горле тут же начал разрастаться горький, ядовитый ком.
Все закончилось? Мы выжили?
Я так устала.
Все остальное, было как в тумане. Я даже не поняла в какой момент он оказался рядом. Только что стоял в центре зала, а теперь его одна его рука без оков крепко держала меня за талию, а вторая орудовала ножом над головой, вскрывая карабин и ворча что-то про аварийный сброс.
— Будет больно, булочка. — прошептал он у самого уха.
Натяжение ослабло.
Боль накрыла мгновенно. Тело заломило так, что я захныкала, из глаз брызнули слёзы. Эйдан подхватил меня под бёдра и прижал к себе, не дав телу сорваться вниз. Я привалилась головой ему в грудь. В нос ударила резкая и насыщенная вонь, но мне было все равно. Я явно пахла не лучше.
Где-то в здании были люди. Я знала это. Слышала. Но сейчас мир закончился здесь. Эйдан тяжело осел на пол, опуская меня к себе на колени. Его рука крепко, почти судорожно легла между моих лопаток, как будто если отпустит, я растворюсь. Вторая ниже, на пояснице. Он гладил не нежно, а монотонно, упрямо, будто заземлял нас обоих, возвращал в тело.
И тут у меня сорвало плотину.
Я завыла.
Глухо, надломлено, как выжившая, у которой наконец закончилось сопротивление. Уткнулась лицом в кровь, в запах железа и пота, и громкие рыдания рвали меня изнутри, выворачивали диафрагму, ломали голос. Слёзы текли в его раны, в ткань одежды, на пол. Мне было плевать.
Я не могла остановиться. Вся накопившаяся боль не помещалась в горло.
Он убил своего отца, чтобы тот меня не тронул. Что может быть страшнее, чем человек, который ставит чужую жизнь выше своей? Это не делает его хорошим. Лишь тем, кто способен уничтожить весь мир — если мир рискнет дотронуться до меня.
Эйдан чуть отстранился, чтобы добраться до моих запястий, и ловко вскрыл ножом замки. Собственной боли я уже не чувствовала. Она будто выключилась. Исчезла. Осталась только его. Разорванная кожа на руках висела клоками, обнажая сухожилия и белёсые линии костей. И всё, что происходило с ним, отзывалось во мне гораздо острее.
Боже, я не могу видеть это.
Не могу.
— Ли, — его голос был слабым, но упрямым. — Посмотри на меня.
Я мотнула головой, снова прижавшись к груди, будто могла спрятаться у него под рёбрами. Я видела его раны и боялась, что каждая из них может стать последней. Животный страх медленно заливал лёгкие, становясь непосильной тяжестью и не давая вдохнуть.
Его липкие, горячие пальцы коснулись моего подбородка и приподняли вверх. Я не могла сопротивляться и когда, наконец, осмелилась посмотреть, крик застрял в горле.
Он был ужасно изуродован.
Лицо стало сплошной картой боли: кровь, распухшие рваные ссадины, нижняя губа порвана и не переставала сочится. Один глаз почти не открывался. Линзы были на месте, но давно потеряли смысл.
Вот она, цена.
Вот она, его любовь.
Я видела перед собой не чудовище, а изломанную и неубиваемую форму жизни, которая держится на одной лишь воле и порождает жуткое восхищение.
И все равно, с каждым восторженным вдоходом ощущала, как глухо и тянуще ноет ребро, напоминая о себе. Он сломал его из той же самой потребности, с которой сейчас смотрел на меня — жадно, голодно, будто я была его последней кожей. И это было невыносимо. Потому что нормальная любовь не ломает кости. Не превращает выбор в ловушку без выходов.