Но самое мерзкое, что я тоже виновата. Сама предложила сделку и так легко тогда убедила себя, что взрослая и это просто грязный компромисс. В погоне за мечтой стать кем-то, я позволила себе думать, что цена будет мне по зубам.
Какая же я была наивная.
Мы оба выполнили условия. И всё равно проиграли. И чем дольше я смотрю на него, тем неизбежнее понимаю: если я останусь — меня не станет.
Он потянулся к моему лбу, оставляя лёгкий, как лепесток, поцелуй. Его язык медленно прошёлся по щеке, собирая солёную грязь. Я вздрогула от отвращения и одновременно от той низкой, предательской чувствительности, что вспыхнула под кожей.
— Запомни, твои прекрасные слезы, все до единой мои.
Его пораненные губы жадно накрыли мои. Я не оттолкнула. Мне нужно было убедиться, что он дышит.
Влажные языки столкнулись грубо, кипящая кровь смешалась со слезами, зубы стукнулись. Он низко застонал мне в рот, и сжал мою спину так, что я ахнула. Это был поцелуй не любви, а выживания. Со всей болью, что мы несли внутри и сейчас оба проверяли: ты настоящий? ты здесь?
Всё остальное было где-то потом. Сейчас существовали только наши рты, судорожное дыхание и понимание, от которого никуда не деться: то, что происходило между нами, уже давно перешло черту, за которой ни логики, ни чистых решений.
Я почувствовала, как он набирает обороты раньше, чем успела это осознать. Его руки перестали быть просто удерживающими. Они скользили по спине, по бокам, спускаясь вниз и сжимая ягодицы, будто ему мало того, что я здесь.
Меня накрывает внезапный, густой жар. Кожа вспыхивает мурашками, пробуждая в животе странную дрожащую пульсацию и в этом есть что-то пугающе знакомое. Мое тело откликается, несмотря ни на что. Всегда откликалось, черт его дери. Даже сейчас, в крови и с трупом в нескольких метрах.
Его губы сорвались с моих и ушли ниже — к щеке, к линии челюсти, к шее. Там, где кожа тоньше и наиболее уязвима. Страх прошёлся по позвоночнику электрическим разрядом и застрял где-то под кожей. Я задыхалась — не от желания, а от того, как быстро он стирает дистанцию между нами, как будто её никогда и не было.
— Эйдан… — голос выходит сиплым и слабым. — Стой.
Он не реагирует.
Я уперлась ладонями в его горячую грудь. Под пальцами напряжённые мышцы и влажная ткань. Я толкнула сильнее.
— Остановись, — говорю уже жёстче.
Ничего.
Он будто не слышит. Или слышит, но это проходит мимо, как шум. Он целует шею глубже, жаднее, царапая кожу зубами и в этом нет нежности. Он понял, что мы оба живы и этого оказалось мало. Ему нужно больше. Ощутить моё тело, как доказательство права и власти.
Я хватаю его за волосы и резко, почти отчаянно, дергаю.
— Стой!
И вот тогда внутри что-то обрывается.
Паника поднимается знакомой, ледяной волной. Сначала сжимается грудь. Потом пальцы немеют. Мир начинает сужаться, будто кто-то медленно закручивает объектив. Я вдруг очень ясно понимаю: даже сейчас, измотанный, истекающий кровью — он сильнее меня. А Эйдан всегда брал то, чего хотел.
Эта мысль бьёт мощно и наотмашь.
Я дёргаюсь, отшатываюсь насколько могу, и взгляд цепляется за металл.
Нож.
Тот самый, которым он вскрыл наручники. Я схватила его почти вслепую. Движение вышло неуклюжим, отчаянным. Перепачканное лезвие поднялось легло к его горлу. Я чувствовала, как дрожит моя рука, как пульс бился в висках, как мир вдруг стал слишком резким.
Он замирает.
На долю секунды позже, чем хотелось бы. Потом медленно поднимает взгляд с хищной улыбкой, словно его это забавляет.
— Хватит, — говорю я, сама не веря собственному голосу. — Или я порежу тебя.
Он смотрит так, будто оружие в моих руках не угроза, а приглашение и мы просто поменялись местами.
Я ощущала его быстрый, упрямый пульс под кожей. Он жив. Слишком жив для человека, который только что прошёл через ад. Слишком собран для того, кто должен быть сломлен. Лезвие упирается в ямку под челюстью. В уязвимое место, где всё решается одним неверным движением.