Я не убираю дрожь.
Пусть видят.
Уязвимость, выставленная напоказ, всегда пугает сильнее, чем сила, спрятанная в кулаке.
— Приветствую, Эйдан, — произносит кто-то слева. Голос старый, как и он сам.
Я нятянуто улыбаюсь, ровно настолько, чтобы это можно было назвать вежливостью. Жду, пока зал замолчит и встаю из «уважения» к традициям.
— Уважаемые партнёры, — говорю спокойно. — Весьма польщён, что вы почтили меня своим визитом. Как вы знаете, мой отец мёртв.
Я делаю паузу. Пусть проглотят.
— Настало моё время принять бремя власти и ответственность за дальнейшие решения.
Тишина сгущается. Она здесь всегда реагирует первой.
Дрейк стоит у стены. Живой, несмотря на всё. Пуля прошла навылет, задев лишь мясо и гордость. Ничего критичного. Он умеет оказывать себе первую помощь. Полезный навык. Я хотел убить его сам. Потом он рассказал, как именно не уберёг Лиану и я передумал. Пока он полезен — он жив.
Вернувшись в кресло я ощутил, как пульсирующая боль в руке поднимается выше — к локтю, к плечу. Частичная дисфункция — слишком красивый термин для того, что больше никогда не станет «как раньше». Неплохая цена за её жизнь. Особенно если учесть, с какой лёгкостью она выбросила это, как ненужный хлам, даже не обернувшись.
— Мы надеемся, — произносит кто-то напротив, — что смерть такого опытного лидера не пошатнёт рынок.
Официально заявили, что мы с Эдмондом папали в автокатастрофу. Он погиб. Миру не нужна правда, ему нужен покой оформленный документами.
— Я вырос на ошибках отца, — отвечаю ровно. — И повторять их не намерен. Правильные решения держат крепче любого ужаса.
Наклоняюсь чуть вперёд. Холодная поверхность стола холодит кожу. Рука отзывается болью, и я использую её как точку опоры.
— И если кто-нибудь решит проверить мои границы, — пауза, — я не стану его разубеждать.
Кто-то кашляет.
Намёк.
Здесь никогда не говорят прямо — слишком много мёртвых от прямых слов.
— Нас, — произносит седой мужчина на другом конце стола, медленно перекатывая бокал в пальцах, — волнует вопрос баланса.
Я смотрю на него спокойно.
Конечно, волнует.
— Уилсон исчез, — продолжает он, будто между делом. — Эдмонд погиб. А ты… выжил.
Когда в этом зале замолкают, паузы весят больше слов.
Раньше рынок делили семьдесят на тридцать. Неприкосновенность, скреплённая кровью и подписями. Два лидера и ни один не мог убрать другого без решения Совета. Очень удобная, стабильная и лживая система.
— Баланс не нарушен, — отвечаю я ровно. — Он завершён.
Взгляды становятся острее. Они всё понимают. Уилсон исчез. Не найден. Не всплыл. А такие, как он, не исчезают сами.
Эдмонд использовал меня, чтобы убрать конкурента, пока я думал, что выполняю приговор за предательство и связи, а оказалось помогал отцу зачистить стол. Ирония в том, что в итоге стол стал моим.
— Сто процентов территории, — добавляю я почти лениво. — Один центр управления. Никаких внутренних войн.
Это выгодно всем. Никто не спорит. Потому что выгода — единственный аргумент, который здесь признают. Есьественно, подозрения остаются, но без доказательств они лишь форма зависти.
Не все за столом опускают глаза. Узкое лицо, аккуратная борода, спокойные пальцы. Он смотрит на меня так, как смотрят на инвестицию с высоким риском: либо принесёт сверхприбыль, либо взорвётся прямо в руках.
Мы встречаемся взглядами.
Я не отвожу глаз.
Он почти незаметно приподнимает бровь. Как отметку в уме.
— «Хорошо», — думаю я. — «Значит, ты следующий, кто решит проверить, не слишком ли я молод».
В зале меняется воздух. Осторожность вытесняет скуку.
Потом — деловые разговоры. Деньги, маршруты, люди, от которых пора избавиться.
Я говорю мало, меня слушают много. Власть — это когда тебя не перебивают.
Рука болит сильнее, чем должна, усиливает дрожь в кисти.