И тогда память подсовывает другое помещение.
Стройка. Цепи. Кровь.
Лиана.
Она ушла, думая, что стала свободной. Это почти умиляет. Есть только одно «но» — я позволил. Я никогда не забуду, как она дрожала с ножом у горла и кричала, что это лучше чем со мной. И, чёрт возьми, это было красиво. Омерзительно красиво.
Но она выбрала боль без меня, и это единственное, что я ей не простил.
Я мог её сломать. Даже в ту ночь. Переписать, как черновик, без сожалений. Сделать так, чтобы она благодарила за воздух и боялась тишины без моего имени. Но теперь держать ту, кто вырывает тебе душу с мясом, — вызывает не жажду, а извращённую форму брезгливости.
В ту ночь было проще: она стояла на краю и действительно могла умереть, лишь бы не принадлежать. Такие конструкции нельзя удерживать силой — они рушатся вместе с тобой.
Булочка думает, что победила. Верит, что вырвала меня из себя. Что оставила лежать на полу — пустого, сломанного, беспомощного.
Наивная.
Люди всегда так думают, когда уходят, истекая кровью изнутри.
Я оставил след слишком глубоко, чтобы стать ничем. Потому что тело запоминает раньше, чем разум. И дольше. Но однажды, она проснется с ощущением, будто за ней смотрят и не поймет почему. Вот тогда наступит ясность: страх — надёжнее любви.
Я не собираюсь идти за ней.
Не сейчас.
У меня империя. Совет. Рынки. Люди, которых нужно приучить к новому запаху крови. Они называют меня чудовищем за контроль, насилие и кровь. Но ни у кого из них не хватило бы духа отпустить того, кто оставил бы в них такую дыру.
У меня рука, которая больше никогда не будет прежней. И маячок, работающий безупречно. Как пульс.
Мне известно, где она спит, пишет и убеждает себя, что наконец живёт. Но дело не в страхе потерять. Я лишь хочу увидеть момент, когда до неё дойдёт — расстояние между нами не равно свободе. Разве что растянутая пауза, котооая ничего не лечит, но делает ожидание выносливее.
Я выпрямляюсь. Совет ждёт отчета.
— Продолжим, — начинаю я.
И мир снова вращается так, как мне нужно.
Эпилог 2
Again (feat. XXXTENTACION) — Noah Cyrus
Пять месяцев спустя
Громкий женский голос разрезал зал аэропорта Хитроу, объявляя посадку на рейс до Чикаго. Люди текли туда-сюда, как перегретые муравьи: тревога, кофе, чемоданы, чужие жизни в ручной клади. А я сидела у окна и смотрела, как тяжёлые «Боинги» отрываются от земли и исчезают в облаках — будто прошлое можно просто сдать в багаж и не получить обратно.
Кто-то летел к родственникам, кто-то на острова, где солнце лечит всё подряд. А я через час покину Англию и попытаюсь не рассыпаться окончательно. Новая страна. Новые лица. Смешно, как будто смена географии умеет стирать кровь.
Я уже проверяла. Не работает.
После итоговой сессии я уехала в Ливерпуль, как нормальный человек. Дом встретил отцовской хромотой, запахом маминых цветов и тишиной, в которой нельзя было спрятаться. Я ненавидела цветы. Они были слишком живыми, слишком честными. И всё равно помогала — перекладывала букеты, улыбалась покупателям, изображала дочь, у которой всё в порядке.
Родители — моя единственная опора. Они любят без условий, без сделок и без скрытых крючков. С ними должно было стать легче. Но не стало.
У мамы возникали бережные, осторожные вопросы. Такие, от которых убегаешь и задыхаешься ещё сильнее. Я отвечала уклончиво, экономя правду по капле. Не сказала ни про похищения, ни про травмы, ни даже про то, что мой учебный кредит внезапно исчез. Это было бы объяснить слишком многое, а я не могла. Но обязательно что-нибудь придумаю.
Молчание в родном доме давило сильнее криков. А вот моя боль вела себя вполне воспитанно — сидела прямо, не перебивала, не пачкала скатерти. Через месяц я сбежала обратно в Брайтон, прикрывшись учебой. На самом деле — просто не вынесла, что даже их любовь не может меня спасти.
Впереди — семестр в Академии искусств Нью-Йорка, преподаватели с громким именами, город, который никогда не спит, и крошечная надежда, что я ещё умею жить.
Правда была проста и уродлива: Лиана умерла той ночью. С цепями, кровью и человеком, который убил собственного отца у меня на глазах. Мы не выбираем, кого любить. Но выбираем, кем становимся после. Я вывернула себя наизнанку ради спокойного, пусть и пустого будущего. Цена? Запредельная. Но чек был оплачен полностью.