Дрейк затянулся. Взгляд его стал чуть мрачнее.
— Ты превращаешь её в религию. А знаешь, что случается с фанатиками, Эйд?
— Они умирают за веру. — Я посмотрел в его сторону, и ледяная улыбка дрогнула на моих губах. — И я с радостью преклонюсь перед богиней, а потом стану её богом.
В кабинете повисла тишина. Горькая, ядовитая, как старая пыль на книгах, которые боятся открывать.
— Ладно, святой ты мой мессия… — усмехнулся Дрейк. — Только не забудь, что на крест тебя в итоге вешают свои.
— Зато поклоняются долго.
Обсудив с Дрейком оставшиеся детали, я отдал чёткое распоряжение:
— Собери на Уилсона всё. Вплоть до того, сколько раз в день он срёт и кого дрючит по пятницам. Я не сунусь в его логово с закрытыми глазами.
Этот хер явно что-то задумал. И не просто задумал — планирует провернуть что-то громкое. Возможно, даже «несчастный случай» на стройке, к которой меня прикрепят в рамках его великодушной «стажировки». Всё, лишь бы я не успел перекрыть ему кислород и не распилил его бизнес под корень. Но поздно. В мои планы входит размолоть в пыль и его, и всех его новых восточных дружков.
Если Уилсон не дорожит своей тридцатипроцентной подачкой, которую мой отец великодушно позволил ему сосать с общего рынка, — что ж, я заберу и это. И тогда посмотрим, как он запоёт без своих русских волков на цепи.
Я схватил со стола телефон и набрал Льюиса:
— Подготовь машину. Я еду к нему.
— Привет, Эйдан. Когда именно? — зевнул он в трубку, как будто я звоню по душам поболтать.
— Сейчас. — рявкнул я, сжав кулак так, что хрустнули костяшки. — Предупреди его. Или пусть догадается сам.
— Да, сэр. Выезжаем.
Я сбросил вызов, не прощаясь. Этот тупоголовый клоун иногда бесит меня так, что я всерьёз подумываю засадить ему пулю в затылок.
В холодной тишине заднего сидения Rolls-Royce я закрыл глаза. Выкинул из головы всё, что ещё пульсировало воспоминанием о недавнем вечере с булочкой. И плотно закрыл крышку гроба, в которую запер это удовольствие.
Сейчас два часа ночи. Плевать. У меня есть два часа, чтобы немного вздремнуть, пока Льюис волочит меня в Лондон — к отцу.
К чёртову ублюдку, который мнит себя королём.
Он не заслуживает ни секунды покоя, пока я выгрызаю себе путь наверх. И когда придёт время — надеюсь я буду тем, кто пустит ему кровь прямо на трон.
Мы подъехали к небоскребу на Кэнэри-Уорф — жемчужине лондонского стеклянного саркофага. Город ещё спал, устало дышал в ритме уличных фонарей и редких машин, чьи фары резали туман, как нож по гнилой мякоти. На тротуарах только собачники и таксисты. И я — чертов призрак в дорогом пальто.
Отец обосновался на вершине этого ледяного тронного зала — в пентхаусе с личной вертолетной площадкой, бассейном и видом на весь Лондон. Это место выглядело как образец стиля и вкуса, но внутри, под мрамором и стеклом, гнил червь.
Я вышел из машины. Шагнул в просторное фойе — зеркало, мрамор, латунь. Люстры словно скелеты люминесцентных рыб, консъерж в костюме за пять тысяч фунтов. Внизу — трёхуровневая парковка, где двадцать четыре места заняты его поганым автозоопарком. Мерзкий культ богатства.
Встретила меня Линда — высокая, приветливая и слишком глянцевая, чтобы быть настоящей. Она улыбнулась так, будто я был не сыном сатаны, а долгожданным гостем на балу.
— Доброе утро, мистер Эйдан. Мистер Колдвелл вас ожидает. Восточный лифт.
— Спасибо, Линда, — буркнул я и пошел. Поднявшись на 45 этаж я сильно дернул ручку и с размахом вошел внутрь.
Пентхаус у него, конечно, из тех, что обычно показывают в глянцевых журналах с заголовками вроде: «Как живёт избранный». Чистый open space. Планировка, в которой не укрыться даже от собственных мыслей. Полированный бетон, отшлифованный до зеркала, глухо отзывается под шагами. Потолки — выше, чем у большинства моральных ориентиров в этом городе.
Стены — холодный графит, фактурная штукатурка, будто специально выбрана, чтобы за неё не цеплялся взгляд. Минимум декора — только линии, углы, пространство. Как хирургический нож: чисто, ровно, точно. И так же опасно. На одной из стен — абстрактная картина. Черный прямоугольник на сером фоне. Как бы намекает: здесь даже искусство страдает от депрессии.
Окна — от пола до потолка, из триплекса с автоматическими шторками. Сюда не заглянешь, но отсюда видно всё. Кухонная зона сливается с гостиной — всё из матового чёрного камня и тёмного дерева, остров — как алтарь жертвоприношения. Всё вылизано до блеска, будто никто здесь не живёт. Хотя нет, тут живёт тот, кому всё равно, как выглядит жизнь.