Я помнил бумагу отчёта. Сухие строки и чужие формулировки лежали на столе, а мне хотелось встряхнуть лист, словно из него могли выпасть родители. Я перечитывал одно и то же, ловил себя на том, что смотрю в одну точку, и вдруг понимал, что прошло полчаса. Горе умеет красть время лучше любого вора. Не было их могил, не было даже точки на карте, куда можно прийти и поставить цветы, чтобы мозг поверил в факт утраты. Осталась только пустота, жившая внутри и тянувшая вниз. Эта пустота и выключила меня, как прибор от сети.
Универ я бросил просто. Просто перестал туда ходить. Сначала неделю, потом две, потом месяц. В какой-то день стало поздно возвращаться, и мир проглотил моё отсутствие. Странно, что даже товарищи по учёбе, которые казались мне друзьями, приняли моё отсутствие в своей жизни спокойно.
Деньги всё равно были нужны, чтобы жить. Но всё дело в том, что жить я тогда не хотел. Или мне это только так казалось?
Свою роль сыграло то, что папа и мама оставили мне в наследство — квартира и лавка. Маленькая пекарня у остановки. Обычная торговая точка, державшаяся на привычке района и тетрадке с долгами, записанными карандашом. Выпечка, хлеб, кофе, пирожки. Там работала женщина, знавшая всё лучше меня. Она была рядом с моими родителями очень давно, лет семь или девять, возможно больше. Она умела печь, продавать, считать, делать заказы, ругаться с поставщиками, улыбаться так, что люди возвращались. Она держала пекарню на своих плечах, а я приходил в конце недели, забирал деньги и говорил себе, что всё это в моей жизни временно.
Я помнил, как стоял за прилавком и делал вид, что разбираюсь в муке и поставках. Руки у меня оставались чистыми, а у неё пальцы были в муке, в сахарной пудре. Я стеснялся собственной пустоты и прятался за деловым лицом. Она смотрела на меня так, как смотрят на взрослого ребёнка, взявшегося за нож и уверяющего, что не порежет палец.
Потом я говорил себе это снова.
И снова.
И снова.
Пока конец света не превратил мою временность в приговор.
Потом я бросил тренировки и начал превращаться в тень. Бессмысленную версию себя, живущую без цели существования. Выполнял базовые вещи. Ел, пил, ходил в туалет. На этом и держался.
Я убрал телефон. Воспоминания вредили, если они не давали решения. Решение крутилось вокруг трёх вещей. Ресурс, безопасность, выход.
Мой ресурс заканчивался. Консервы. Вода. Всё имело предел. Я вёл учёт с маниакальной точностью. Отмечал каждую ложку, каждый глоток, каждую таблетку, каждую спичку. Арифметика оставалась упрямой. Запасы таяли, и вместе с ними таяло время, когда я мог позволить себе роскошь сидеть дома.
Безопасность пока держалась. Закленные газетами на скотч окна. Тишина. Осторожность. Иллюзия крепости. Я знал цену этой иллюзии. Но это была пауза, передышка. Я слышал, как заражённые скребутся внизу. Я чувствовал перемену в их поведении. Их число росло, а настойчивость всё возрастала, становилась злее. Каждый раз ловил себя на том, что вслушиваюсь в каждый скрип, будто хочу заранее узнать момент, когда моя крепость сдастся.
Выхода не было. Ни настоящего, ни придуманного. Карта района лежала в голове, как схема смертельной игры вроде «Королевской Битвы». Маршруты, построенные мной на столе, рассыпались при первой проверке. Куда бежать? Чем драться? С кем говорить? Мир за дверью стал лабиринтом, где каждый поворот ведёт к угрозе, а дверь часто ведёт в тупик.
Я сел на стул и прикрыл глаза. Сердце стучало тяжело. Слушать дом и улицу изрядно надоело, но больше всего достало слушать свои мысли. Внутри поднялся вопрос, что дальше. Тихо сидеть и ждать, пока банки закончатся? Не лучше ли выйти туда, где по битому стеклу ходят те, кто когда-то был людьми? Так меньше мучаться. Голодная смерть — такая себе перспектива.
Оставаться взаперти и дальше, значило медленно угасать. Выходить значило поставить жизнь на один рывок. Меня пугало и то, и другое. Я признал это честно. Что поделать... Героем я не был. Мне хотелось прожить ещё один лишний день.
Из-за шкафа раздалось тихое шуршание. Мышь снова вышла на охоту. Я замер. Раньше звук раздражал бы, теперь он казался почти дружелюбным. Живое существо в квартире искало еду и боялось. Прямо как я.
Поднялся и тихо подошёл к ловушке. Приманка лежала на месте. Крошки пахли сухим хлебом и старым маслом. Кастрюля стояла под нужным углом, край завис над крышкой, упор держался на тонком равновесии. Я присел рядом, чтобы быть ниже уровня окна. Ладонь легла на край кастрюли. Пальцы напряглись, стали жёсткими. Дыхание я делал коротким и тихим. Шуметь здесь, значило звать смерть.