В кладовке лежал старый туристический топорик отца. Я вспоминал о нём каждый день. Я знал, где он. Знал, как он выглядит, и даже помнил ощущение рукояти, потому что однажды в детстве отец дал мне подержать его, и мне тогда показалось, что в руках у меня настоящий инструмент взрослого человека. Теперь этот топорик означал одно. Он означал точку, после которой я перестану притворяться.
Я закрыл заметки и уставился в пустоту. Внутри поднялся вопрос, от которого всё начинало кипеть. Почему я. Почему здесь. Почему в этой квартире, в этом городе, в этот год.
Ответ приходил сразу, прямой и неприятный. Я выбрал прятаться ещё до того, как мир дал повод. Я уклонялся от проблем, от решений, от ответственности, и уклонение стало моей профессией. Родители исчезли, и я сложился внутрь, как коробка, вместо того, чтобы собирать себя по кускам. Универ я бросил, потому что так было легче. Работа превратилась в формальность, потому что формальность не требует себя отдавать. Я жил в режиме «потом» и тянул его до упора, пока «потом» не стало единственным временем, которое осталось.
Я подошёл к окну и сдвинул край газеты, которой заклеил стекло изнутри. Оставил щель, чтобы видеть двор и не высовываться. Я держал газету двумя пальцами и следил, чтобы бумага не шуршала, потому что в тишине любой шорох звучит, как удар по кастрюле.
Взгляд упал вниз, и тело среагировало раньше мыслей.
Один из заражённых остановился. Он стоял посреди двора, как человек, который забыл, куда шёл. Потом поднял голову, будто его потянуло вверх, и застыл, уставившись в сторону моих окон.
У меня стянуло грудь, как ремнём. Я прижался к занавеске и ушёл в тень. Свет из комнаты мог дать на стекле блик, и я держался так, чтобы этого не случилось. Я видел его через узкий просвет. Он мог увидеть меня через любую ошибку, и за ошибку пришлось бы платить всем.
Секунды тянулись густо. Он постоял, будто ловил след, и я поймал себя на идиотской мысли, что он сейчас вдохнёт и поймёт, где я. Мысль была глупой, но страху всё равно, насколько мысль умная. Страх работает на своём топливе.
Заражённый медленно повернул голову в сторону, сделал несколько шагов и ушёл между машинами. Его силуэт растворился в сером утре, и вместе с ним растворилась часть напряжения, которая держала меня в стойке.
Я выдохнул и понял, что всё это время держал воздух. Сердце било в грудь так, будто я отпахал спарринг. Ладони вспотели, хотя в комнате держался прохладный воздух, и пот сразу начал остывать, оставляя липкое ощущение на коже.
— Хорошо, — прошептал я, и голос дрогнул. — Хорошо. Ты меня не увидел. Ты же, в принципе, уже не видишь. Наверное, почувствовал?
Я сказал это вслух и услышал себя. Это прозвучало как разговор с пустым воздухом, и от этого стало хуже, чем от скрежета внизу. Пустота не отвечает. Пустота не спорит. Пустота просто ждёт, когда ты начнёшь ломаться, и ты ломаешься сам.
Я отошёл от окна и сел на пол, прижавшись спиной к стене. Холод бетона пробрал ткань, упёрся в кожу, заставил вздрогнуть. Я почувствовал, как тело отвыкло от движения. Как мышцы ноют от бездействия и от того, что перестали быть частью жизни.
В прежней жизни у меня было расписание. Тренировки три раза в неделю, иногда четыре. Перчатки. Лапы. Спарринги. Я помнил, как липнет к пальцам бинт, когда пот уже пошёл, как резина на лапах отдаёт в суставы, как в раздевалке кто-то всегда жалуется на плечо и всё равно выходит на раунд. Эти детали держали меня тогда. Они давали мне простую опору. Я делаю, значит живу.
Потом родители исчезли. Телефон вибрировал от звонков, тренер писал коротко и по делу, предлагал встретиться, говорил, что мне надо выйти из квартиры и дышать воздухом, иначе я сожру себя изнутри. Однажды он пришёл к дому и стоял у подъезда, пока я смотрел на него из окна и не находил сил открыть дверь. Я лежал на диване и смотрел в потолок, и потолок казался единственной вещью, которая у меня осталась стабильной.
Тогда снизу шёл шум города. Он тянулся фоном через открытое окно, через щели, через подъезд. Где-то проезжали автобусы, где-то визжали тормоза, кто-то ругался у магазина, дети орали на площадке, и весь этот шум говорил о движении, о чужих делах, о том, что мир занят собой. Я слушал его, как слушают радио в соседней комнате, и думал, что этот фон никогда не кончится.
Я поднялся медленно, заставляя себя встать, как заставляют себя выйти на дорожку, когда голова против. Сжал кулаки, ногти впились в ладони. Встал в стойку, и тело, как ни странно, вспомнило, где должен быть вес, как держать колени, куда спрятать подбородок.