Я попробовал шагнуть, дал корпусом вправо, потом влево, проверил, как работает баланс. Тело сопротивлялось. Ноги ставились тяжело, будто подошвы приклеили к полу. Плечи поднимались выше привычного, защита расползалась. Я поймал это и опустил плечи, заставил шею отпустить напряжение. В воздух пошёл джеб. Потом кросс. Потом ещё один джеб, чтобы вернуть ритм. Кулак резал пустоту, и пустота отвечала отсутствием сопротивления, от которого становилось стыдно.
Дрожь в предплечьях пришла слишком быстро. Кисти слабели, дыхание сбивалось, хотя я работал на месте и даже не ускорялся. Организм напрямую показывал, что он живёт на остатках и держится на упрямстве.
— Отлично, чемпион, — сказал я себе тихо.
Слова прозвучали с попыткой иронии, но ирония не спасала. Она только отмечала, что я ещё умею говорить с собой человеческим голосом.
Я опустил руки и вдохнул глубже. Грудь ходила тяжело. Зато голова стала яснее, и этот эффект я узнавал сразу. Нагрузка вытаскивала меня из вязкой апатии, заставляла мысли выстраиваться в линию.
Мне надо было вспомнить начало. Я искал не драму или неправильную сцену из фильма. Я искал точку, где я пропустил очевидное. Где я решил, что чужая тревога меня не касается. Эти ответы могли пригодиться завтра. Или через неделю. Если я доживу и если у меня останутся силы пользоваться головой, а не только прятаться.
Две недели назад у меня был обычный вечер. Я сидел за компьютером и делал то, что делал всегда. Читал статьи. Спорил в комментариях. Листал страницы, пока глаза не начинали щипать от экрана. Тогда же я переписывался с Лерой. Девушка из интернета, читательский форум, люди там ругались о книгах так, будто решали судьбу мира, и эта истерика казалась безопасной, потому что она не выходила дальше слов.
Я не видел Леру вживую. Мы общались давно, месяцы, может, год. Она умела вытаскивать меня на разговор, даже когда я уходил в молчание. Её сообщения звучали так, будто она говорит рядом, и я забывал, что читаю экран. От этого появлялось странное чувство, что у меня есть человек, который видит меня настоящего, даже если я сам прячусь.
В ту неделю она писала чаще. Слова про книги ушли в сторону, вместо них пришла тревога, и тревога давила в каждую строку.
«Ты видел, что опять связь падала?»
«У нас в городе полдня воняло химией, люди кашляют».
«Ты вообще выходишь из дома?»
Я отвечал привычно. Печатал коротко и отмахивался. С тем тоном, который делает из человека идиота.
«Да нормально».
«Опять истерия».
«Всё под контролем».
Она прислала голосовое. Там был нервный смех и фраза, которая до сих пор сидела в голове. «Ты как всегда, Артём. Ты такой, будто мир должен подождать, пока ты дочитаешь главу».
Тогда я улыбнулся. Сейчас от этой улыбки хотелось ударить себя по лицу. Так, чтобы кожа горела и мозг проснулся. Я тянулся к безопасному и называл это разумом. На деле это было бегством.
Ночь перед тем днём стала странной ещё до того, как я понял, что она странная. В квартире стоял резкий химический запах, и он лез в горло. Я ходил из комнаты в комнату, пытался определить источник, заглядывал под раковину, проверял мусорное ведро, нюхал воздух у окна, как будто это могло дать ответ. Ответа не было. Запах просто держался, и от него хотелось спрятать голову в подушку.
Я закрыл окна и убедил себя, что это пройдёт. Принял душ, будто вода умеет смывать тревогу, и на пару минут стало легче, потому что горячая вода всегда даёт ощущение контроля. Потом я нашёл старый освежитель и распылил. Стало хуже. Химия смешалась, пошла в нос и в горло, и я закашлялся так, что пришлось присесть на край ванны, чтобы не захлебнуться собственным кашлем. Я лёг спать, убеждая себя, что утром всё вернётся на привычный рельс.
Утром я проснулся около девяти. Включил компьютер, полез на сайты и сразу зацепился за мелочь, которая в тот момент показалась главной. Главы любимых произведений не обновились. Меня это разозлило. Я ходил по квартире, варил чай, проверял ленту, ругался про себя на авторов, будто они обязаны следовать моему расписанию. Минут сорок я оставался прежним собой, человеком, который строит жизнь вокруг экрана.
Потом до меня дошло, что с улицы не идёт привычный фон, и я услышал тишину, которую раньше пропускал мимо ушей.
Пока мир жил, город звучал. Шум тянулся через стены, просачивался в квартиру, и я воспринимал его как данность, как давление воздуха. В то утро давление исчезло. Снаружи стало пусто, и эта пустота давила сильнее любого шума.