Я затравленно огляделся. Взгляд метался по двору, искал хоть какую-то зацепку, хоть один выступ в гладкой стене безысходности.
Песочница. Горка. Лавочка у кустов. Детская качеля, перекошенная, как кривой зуб в усталой челюсти. Всё это раньше было декорацией на заднем фоне, привычной повседневной ерундой, на которую взгляд не цеплялся. Сейчас всё это стало полигоном для нашего выживания.
Ничего вокруг поблизости не было, только машина соседа.
Я ухватился за неё глазами, как утопающий хватается за обломок мачты в шторм. Старый, ухоженный «Шевроле», достопримечательность нашего двора, вылизанный до зеркального блеска, словно драгоценная игрушка, которую боятся потерять. Сосед, отставной боевой полковник с пышными седыми усами, полировал её каждое утро. Ещё до всего этого, в прошлой жизни, я слышал через открытое окно, как он возится во дворе, как любовно шуршит замшевой тряпкой-бархоткой, как сердито бубнит себе под нос про микроскопические царапины и пыльцу с тополей. Это был его антиквариат. Его фетиш. Его «малышка». Символ порядка и стабильности в мире, который теперь стал прахом.
До неё было недалеко, метров пятнадцать-двадцать, но на газоне ноги вязнут. На асфальте сыро и скользко от недавнего дождя. О бордюр легко запнуться. Машина стояла чуть в стороне, у полосы газона, и это значило одно. До неё ещё надо добежать, не свалившись. Сейчас я собирался устроить над ней акт самого варварского вандализма. Машина была нашим единственным шансом, наш железный островок над океаном, которое уже плескало нам в спину, наполненным акулами.
— Беги!
Я положил руку Даше на плечо и направил её. Она дёрнулась, как кошка попавшая под дождь, но среагировала.
— За мной, к машине! Не оглядывайся!
Я побежал. Ноги сразу начали проваливаться в рыхлую, жирную грязь газона, и сквозь тонкие подошвы ботинок я чувствовал липкую холодную дрянь, которую двор накопил за дни без дворников и без живых людей. Земля словно пыталась удержать нас, присосаться к подошвам, и каждый шаг отдавался чавканьем, неприятным, физическим, как будто двор этот ел нас потихоньку.
Даша рванула следом и тут же сбилась с шага. Я оглянулся на долю секунды и увидел, как она ставит ногу осторожно, как по тонкому льду, и на этом теряет скорость, у неё в голове в эту секунду сцепились страх упасть и страх не успеть, и эти два страха парализовали её движение. Я её понимал, и от этого понимания у меня внутри ёкнуло.
— Даша! Быстро!
Она кивнула и прибавила шаг.
Слева, краем глаза, я заметил движение. Кто-то из жрунов в грязной синей куртке споткнулся о высокий бордюр. Упал тяжело, мешком, перекувыркнулся через голову, ломая себе кости, и тут же поднялся, будто падения не было. Тут же поднялся и побежал дальше. Боль его не тормозила. Реакции на травму не существовало. От этого зрелища меня мутило сильнее, чем от запаха, который уже подкатывал откуда-то спереди. Мёртвое мясо бежало за нами, как заведённый механизм, и эта механистичность в живом мире была противоестественна до тошноты.
Мы достигли машины. Я запрыгнул на капот.
Металл под подошвой жалобно прогнулся и отдачей ударил в колено. Раздался сухой, неприятный треск. По идеальной зеркальной глади лака пошла ветвистая трещина, и я заметил, как от моего ботинка побежали тонкие лучи паутиной по капоту, разрушая ту работу, на которую сосед-полковник тратил каждое утро в течение многих лет. На миг перед глазами мелькнуло его лицо — морщины, седые усы, искажённое яростью лицо, и тряпочка-бархотка в опущенной руке. Я мысленно перед ним извинился.
— Прости, сосед…
Я пробормотал это про себя, не останавливаясь.
Капот оказался скользким, будто его натёрли до мокрого блеска. И ведь действительно натёрли. В последний раз, может быть, утром. И вот теперь по этому идеальному лаку, по которому полковник проводил замшей, лезу я, в грязных ботинках. Подошва на миг поехала, я поймал равновесие только потому, что вцепился пальцами в край крыши над дворниками.
Руки работали быстрее головы, опережая мысли. Я зацепился носком ботинка за острое ребро капота, там, где дворники, шагнул через лобовое стекло, чувствуя, как крыша опасно прогибается под весом, и сразу перенёс центр тяжести. Машина была низкая, седан, но крыша давала ещё полметра высоты. Эти жалкие полметра решали, доберутся ли они до нас сходу или им придётся лезть, карабкаться, цепляться и падать. Полметра отделяли жизнь от смерти. Смешно.