Сейчас, через две недели, я снова стоял у окна и снова считал. Я делал это механически, потому что цифры давали иллюзию контроля. Сколько еды. Сколько воды. Сколько дней я смогу оттянуть решение.
На столе лежали банки тушёнки. Я пересчитал их пальцами, касаясь холодного металла, будто от этого зависела точность. Девять.
Одна банка в день давала девять дней. Полбанки растягивали срок, но оставляли в желудке пустоту. Пустота не просто болела. Она лезла в мысли, делала тебя злым, и от этой злости хотелось ломать мебель, лишь бы занять руки.
Под шкафом снова шевельнулось. Мышь.
Она знала мой ритм. Она слышала, когда я встаю, когда подхожу к столу, когда сажусь за компьютер. Она выходила ровно в те моменты, когда я отворачивался, и исчезала, когда я начинал смотреть в одну точку слишком внимательно.
Я присел на корточки и заглянул в тень под шкафом. Ловушка стояла там же. Крошки лежали на месте. Кастрюля держалась в ожидании. Мышь не выходила. Она сидела где-то глубже, в узком чёрном пространстве, и ждала, когда я отвернусь.
— Давай, — прошептал я и услышал, как сухо звучит мой голос в пустой комнате. — Выходи. Я устал играть с тобой в эти обмены.
Мышь не показалась.
Я поднялся и пошёл в кладовку. Это место стало складом прошлого. Там лежали вещи отца. Рюкзак, котелок, верёвка, карабины. И ледоруб.
Я остановился перед ним дольше, чем хотел. Вспомнил руки отца, его спокойный голос, то, как он показывал, куда ставить кисть, как держать рукоять, как втыкать наконечник в лёд и как не сорваться. Тогда мне было скучно. Я зевал и думал о другом. Я мечтал включить компьютер и не думать про эти походы. Сейчас мне стало страшно от самой мысли, что это знание может пригодиться.
Ледоруб был туристический, короткий. Рукоять потёртая, с вмятинами, которые оставляет время и работа. Металл с царапинами и следами ударов. Он выглядел как вещь, которая пережила не один подъём и не одну тропу, и в этой простоте было доверие, которое я давно не чувствовал ни к чему вокруг.
Я взял ледоруб.
Вес лёг на ладонь правильно. Кисть сразу поняла баланс. Он не тянул руку вниз и не требовал лишнего напряжения. Это был инструмент, и это ощущалось с первого касания. Я медленно провёл пальцами по рукояти, почувствовал шероховатость, липкую от старой пропитки, и поймал себя на мысли, что держу чужую память в ладонях.
Если придётся бить, я хотя бы смогу ударить по месту. Я смогу не промахнуться из-за паники с первого взмаха. Я смогу держать металл так, чтобы он работал, а не мешал.
Я постоял, привыкая к этому ощущению, и внутри поднялась злость. Она была простой и грубой. Она поднималась откуда-то из живота, там, где живёт голод и страх, и пыталась зацепиться за любую цель. У неё не было конкретного адресата. Она цеплялась за саму реальность, за её нелепость, за то, что меня поставили в эту комнату и оставили с вопросом, на который раньше отвечали родители, полиция, врачи, структуры.
Я услышал свой голос, потому что молчать стало тяжело.
— Ну что, Артём, — сказал я себе. — Хотел перемен. Думал, что готов к приключениям. Вот тебе перемены. Держи.
Слова прозвучали горько и устало. Я действительно мечтал о другой жизни. Я думал о новой работе, о переезде, о тренировках, о походе по Алтаю, о любом движении, которое вытянет меня из рутины. Теперь движение пришло само. Оно пришло чужими шагами во дворе, заголовками на экране, молчанием в телефоне.
Я вернул ледоруб на место. Рано. Взять его с собой означало выйти. Выйти означало сделать выбор, который нельзя будет отмотать назад. Я держался на отсрочке. Я жил отложенными решениями, как живут обещанием, которое сами себе дают, чтобы пережить ещё один день.
Я вернулся к компьютеру и открыл поиск. Связь ещё держалась. Я использовал это время жадно, словно сеть была водой, которая может закончиться в любой момент. Я скачивал всё подряд. Первая помощь. Укрепление дверей. Экономия воды. Баррикады. Я читал, морщился, пролистывал сомнительные советы, но сохранял даже странные идеи. В голове не было лишнего места, зато была потребность собрать хоть какой-то набор вариантов, потому что пустота вариантов пугала сильнее любого текста.
Потом я достал бумажную карту района. Она лежала у меня давно, купленная «на всякий случай», который в обычной жизни так и не наступал. Я разложил её на столе, прижал угол банкой и водил пальцем по знакомым кварталам. Магазины. Больницы. Метро. Пожарные части. Я искал не героический маршрут, а точку, где можно пережить первый шаг.