Ещё месяц назад ночью, в другой жизни, это могло бы вызвать неслабое волнение и прилив эротического желания. Даша красивая, я это знал ещё тогда, когда видел её спокойной, и сейчас, даже в этом аду, её красота никуда не делась. Просто она сейчас была не к месту. Я отогнал эту мысль.
— Сядь, прижмись к крыше. Я со всем разберусь.
Она кивнула и сделала, как я попросил, только пальцы у неё на моём бедре всё ещё были сжаты.
— Я боюсь.
Она прошептала это едва слышно.
Я долго не отвечал. Смотрел на двор, на тянущиеся к нам руки, на серые лица, на того жруна в свитере, который уже начал лезть на капот, и думал, что я мог бы сейчас сказать ей что-то такое, что её бы успокоило. Соврать. Сказать, что всё будет хорошо, что я знаю, что делать, что я её вытащу. Но я этого не знал. У меня внутри был тот же страх, что у неё, может, чуть глубже зажатый, чем у неё, но точно такой же. И врать ей сейчас было неправильно.
— Я тоже.
Она посмотрела на меня снизу. Долго, не отрываясь. И в её глазах в эту секунду что-то изменилось — может, она увидела, что я тоже живой человек, не каменный, и не герой из кино, который знает выход. Просто такой же, как она, удерживающий себя за горло и не дающий страху подняться к голосу.
Она кивнула. Молча. И прижалась ко мне чуть плотнее.
Я отвернулся обратно к капоту. Трое жрунов уже лезли на него.
Один в рваном свитере запрыгнул с разбегу с удивительной для мертвеца ловкостью. Но не устоял, ударился грудью о лобовое стекло, оставив на нём жирный грязный отпечаток торса. Стекло жалобно хрустнуло и пошло паутиной трещин. Голова у него резко, по-птичьи, дёрнулась вверх. Он чуял нас. Видел бельмами глаз, каких не бывает у живых людей.
Ещё двое пытались повторить. Один сорвался и упал, и толпа заражённых его тут же подняла и снова вытолкнула вверх, как вода выталкивает щепку. Один из них не смог, второй попробовал иначе. И с каждой секундой капот становился для них всё более проходимым, потому что они учились — не разумом, а телом, на чужих ошибках, тех, кто упал минуту назад.
В правой руке у меня был зажат ледоруб. Альпинистский инструмент, ставший орудием убийства. Тяжёлая железная штука с хищным изогнутым клювом, и я держал его за обрезиненную рукоять так, чтобы бить сверху вниз, пробивая череп, как яичную скорлупу, или вгонять острие в глазницу.
В левой руке обрез двустволки. Короткий, тяжёлый, с грубой деревянной рукоятью, хранящий в стволах тупую разрушительную силу картечи.
Можно было попытаться сбить первого, второго, и держать крышу ещё минуту, ещё две. Только их снизу было столько, что становилось ясно — долго нам не продержаться. Один дотянется, ухватит, и всё. Я увидел, как рука заражённого в замурзанном свитере поднимается выше, как пальцы уже ищут край крыши, как запястье делает короткий рывок, будто он тянет себя на турнике.
Первый выстрел вырвался из ствола как ответный рефлекс на опасность.
Я нажал на спусковой крючок почти автоматически, когда тот, что в свитере, поднялся выше остальных и потянулся к нам. Даже сам не понял, как это произошло. Мне показалось, что грязная рука уже тянется к Дашиной лодыжке. Я даже не помню, как прицелился. Просто вскинул руку и выстрелил.
Грохот ударил по ушам, заглушая рычание толпы. Отдача больно толкнула в плечо.
Я увидел, как картечь срезала его рывок. Тело дёрнулось и рухнуло назад как мешок, прямо в толпу. Лобовое стекло не выдержало. Оно треснуло, и мелкие крошки посыпались вниз.
Пороховой дым ударил в нос, резкий и горький. В ушах стоял звон, и в нём я услышал, как эхо выстрела отскочило от фасадов и пошло по двору, по подъездам, по пустым окнам. Этот звук разлетелся дальше, чем мне хотелось.
Даша вскрикнула и тут же закрыла себе рот руками. Я поймал её взгляд и показал жестом вниз. Она сжалась и притихла.
Перехватив обрез поудобнее, я почувствовал, как ладонь стала мокрой. Руки дрожали. По крыше под нами продолжали бить кулаки. Машина снова качнулась, и я понял, что у меня остался только один патрон.
Дурак. Идиот.
Глава 2
Как в китайском боевике жруны отлетели назад, снесённые снопом свинца и шляпок от стальных гвоздей. Плоть расползлась в кровавое месиво. Они упали на тех, кто карабкался следом, сбили их, как кегли, и на секунду у капота образовалась яма, в которую толпа провалилась собственной тяжестью. Урчание стало гуще. Они зашевелились активнее, злее, возбуждённые громким звуком, запахом свежей крови и пороха.
А следом пришла мысль. До тошноты неприятная, как похмелье после пьянки. Холодная и ясная, как струя ледяной воды из крана в той, нормальной жизни.