И нахрена я это сделал? Вот… Зачем?
Ведь сам, своими руками, только что созвал сюда всех, кто шевелился в радиусе квартала. Своим собственным пальцем вдавил кнопку сирены. В тишине мёртвого двора выстрел прозвучал как гонг, объявляющий начало обеда.
Я опустил дымящийся обрез и переломил его. Металл щёлкнул сухо и знакомо, как замок, который уже не защищает. Гильза вылетела и звякнула о крышу. Звук показался издевательски чётким, будто кто-то нарочно поднёс динамик к самому уху. Патронник пуст. Я сунул руку в карман и нащупал оставшееся.
Один.
Последний.
Один жалкий патрон двенадцатого калибра. И я уже чувствовал нутром, что этот патрон будет весить больше, чем вся наша дурацкая экспедиция за запасами, больше, чем рис, сахар и консервы, больше, чем любой разговор про разумность и осторожность.
— Ты выстрелил…
Даша произнесла это шёпотом. Глаза у неё расширились до предела, и в них плескалось непонимание и ужас.
— Да.
Я ответил коротко. Оправдываться смысла не было. Она открыла рот, пытаясь сказать ещё что-то. Я видел по её лицу, как у неё на губах застыл вопрос — почему я не стреляю дальше, почему не сделаю так ещё раз, и ещё, до тех пор, пока зомбаки не закончатся. Я перехватил её взгляд, и у меня внутри что-то ёкнуло, потому что в её глазах я увидел не упрёк, а простую, детскую надежду на чудо. Она думала, что у меня в кармане гора патронов, и я могу нас отсюда вытащить выстрелами. А у меня там был один патрон, и одна голова, и две руки, и больше ничего. Я опустил глаза, и она поняла. Поняла без слов, по моему лицу, что чуда не будет. И прикусила губу, и заставила себя дышать носом.
Снизу скребли и колотили по бортам машины. Металл звенел, вибрировал, отзывался гулко. У бампера раздался противный хруст пластика. Трещала решётка радиатора. Кто-то цеплялся, срывался, падал под ноги другим, и его тут же топтали, проталкиваясь ближе к нам. Машина раскачивалась, как шлюпка в шторм, и каждый рывок отдавался толчком в подошвы. Спасало только то, что все действия заражённых были бестолковыми и разрозненными, и в этой бестолковости проглядывала маленькая надежда — пока они не научились координироваться, у нас есть время.
Полковник полировал машину каждое утро и сдувал с неё пылинки. Сейчас его драгоценная «малышка» дрожала и стонала под весом гниющей орды заражённых, которой плевать на лак, на полировку, на то, что когда-то называлось нормальной жизнью. Я мысленно ещё раз перед ним извинился, но извинение прозвучало во мне как шепот. Полковника, скорее всего, уже не было. И полировать «малышку» теперь было некому.
Я прижал колено к крыше сильнее, чтобы снизить центр тяжести и держать баланс. Ладони скользили по гладкому металлу, и я нашёл шов, вдавил туда пальцы. Ледоруб перевёл в боевое положение. Клюв смотрел вниз. Если кто-то сумеет подняться на уровень крыши, я встречу его ударом стального инструмента в лицо. Это было единственное, что я мог предложить им вместо свинца.
— Ты не виновата.
Я повернулся к Даше. Голос вышел тише, чем я ожидал, но в нём не было обвинения. Я говорил не с ней одной, я говорил с самим собой, с чем-то тёмным внутри меня, что готово было сорваться, найти виноватого, ткнуть в неё пальцем. И я это тёмное в себе придавил. Потому что не она нас сюда привела. Я привёл. Я повёл её, я открыл дверь подъезда, я прошёл через двор. И теперь искать виноватого было всё равно что бить кулаком собственное отражение в воде.
— Я… не знала, что так получится…
Она пробормотала это, размазывая слёзы по щекам, и в её голосе не было хитрости, только обнажённая, голая правда испуганной живой души.
— Никто не знал…
Я посмотрел поверх её головы, туда, где двор уже перестал быть двором.
— Я тоже не знал…
Я снова уставился вниз и снова поймал себя на вопросе. Откуда, чёрт возьми, их столько?
Двор словно вывернули наизнанку. Земля разверзлась и исторгла своих мертвецов. Они лезли из тёмных зевов подъездов, из сырых подвалов, сочились из проходов между домами, как гной из раны. Они шли волной, сплошным потоком. Где-то в дальнем конце двора один из них упал на детской площадке, перекатился через песочницу, поднялся и поковылял дальше. Песок налип на его щёку, и он тащил с собой эту белую пыль, как несут на лбу память о другой, мирной жизни, в которой он, может быть, играл здесь с внуком.
Я видел разных. Жирных, обрюзгших, когда-то любивших пиво и диван, теперь их жир трясся при беге и ходил волнами. Худых, высохших, обтянутых пергаментной кожей, похожих на ожившие анатомические пособия, натянутые на проволочный каркас. Одного в когда-то дорогой кожаной куртке, которая теперь висела жалкими клочьями, обнажая рёбра. Другого с половиной лица, и от этого зрелища меня передёрнуло. Там, где должна была быть щека, зияла рваная дыра, и в ней работала челюсть, как у механизма, который забыли выключить. И все они, искалеченные, гниющие, мёртвые, всё равно бежали, брели, ковыляли к нам.