Я вспомнил, как сосед хвастался перед мужиками, как рассказывал про год выпуска, про «миллионный» двигатель, про стойки, про кузов. Я тогда не слушал. Сейчас я пытался выудить из памяти хоть слово о прочности, о том, сколько выдержит крыша, когда под ней живой шторм.
В голове бился один вопрос.
Выдержит?
Выдержит ли она нас двоих и напор орды заражённых?
— Ты… ты меня ненавидишь?
Даша вдруг спросила это, и голос у неё дрожал, и в нём слышался срыв, и я понял, что она сейчас не про меня спрашивает, она про себя. Она боится, что довела меня. Что сорвала всё. Что я её виню. Это её мучает не меньше, чем сами заражённые.
— Нет.
Я ответил спокойно, без раздражения, и постарался, чтобы в моём голосе не было ни тени холода. Потому что от моего ответа сейчас зависело, соберётся она внутри или окончательно развалится.
— Не ненавижу. Ты живая, ты испугалась, любой бы испугался. Давай просто выживем.
Она кивнула, и из её глаз потекли слёзы, но беззвучно, как у людей, которые научились плакать без рыданий, потому что рыдания сейчас означали бы смерть. Я смотрел на её лицо краем глаза и думал, что она держится лучше, чем я ожидал. Лучше, чем многие в её положении могли бы.
Я не хотел думать, что будет, если они снимут нас с крыши. Только воображение против воли само рисовало зубы, вгрызающиеся в плоть, руки, рвущие сухожилия, и всё это умножалось на тупой голод. Видел я уже, как люди пропадают в толпах заражённых поменьше за секунды, превращаясь в чавкающее месиво. Этот образ во мне сидел, как заноза, и я его выдавливал из головы, потому что давать ему место — значит замедлять собственные руки.
Я быстро огляделся. Дом стеной. Балконы, заваленные хламом. Окна, чернеющие провалами или блестящие грязными стёклами. Ни одного живого лица. Ни одного силуэта. Мёртвый город смотрел на наше жертвоприношение слепыми окнами и молчал. И в этом молчании было что-то такое окончательное, что я понял — больше никто к нам не выйдет. Помощи не будет. Соседи или мертвы, или прячутся, или сами стали этой толпой внизу. Мы одни. И двор, в котором я прожил столько лет, сейчас смотрел на нас не как родной двор, а как чужой, безразличный полигон, на котором кто-то посторонний устроил эксперимент.
А снизу снова настойчиво, молча и страшно лезли заражённые.
Я ударил ледорубом, метя в плечо ближайшему. Попал. Клюв зацепился за ткань куртки, пробил кожу, скрежетнул о кость. Я рванул инструмент на себя, выдирая его с мясом. Ударил снова. Руки уставали. Я чувствовал, как быстро уходит ресурс. Плечи горели. Запястье ныло от вибрации удара. Ладонь стала мокрой, и рукоять скользила, и я её перехватывал каждые два-три удара, чтобы не выронить.
Даша рядом всхлипнула, звук оказался полон отчаяния. Она тут же прижала ладонь ко рту, будто вспомнила правило, и начала дышать через нос, со свистом, чтобы не закричать. Она делала единственное правильное действие, которое сейчас могла делать. Не мешала мне.
Я поднял обрез. Левая рука сама искала спусковой крючок. Палец лёг на холодный металл, и внутри всё потянуло к простому решению.
Второй выстрел…
Нет. Второго выстрела уже нет. Есть последний. Первый я выпустил сгоряча. Глупо. Расточительно.
У меня оставался последний патрон. Один. Единственный. И этот патрон уже не про «снести ещё одного упыря».
В голове сложилась простая и страшная схема.
Первый вариант. Выстрелить в толпу, снести кому-то голову, выиграть минуту. Минуты тут стоили дорого, только море под нами казалось бесконечным, и минуту оно съедало быстро.
Второй вариант. Оставить патрон для милосердия. Если они сорвут её с крыши, если они начнут рвать её живьём у меня на глазах, и я пойму, что уже не успеваю её вытащить — я не позволю им мучить её живой. Эта мысль меня резанула изнутри, как стекло, и я сжал зубы. Но я не имел права прятаться от неё, потому что в этой ситуации не подумать о таком — значит обмануть себя и её.
Третий вариант. Выстрелить в себя, когда станет ясно, что выхода нет, что кольцо замкнулось, что сталь в руке уже не держит край. Подлое, сладкое малодушие, которое шепчет, что так легче.
Я смотрел на стволы обреза. Ладонь вспотела так сильно, что лакированное дерево приклада стало скользким, как мыло. В кармане последний патрон жёг мне руку, и вместе с этим жжением я чувствовал ещё одну вещь.
Решение приближалось.
Оно шло со скоростью этих мёртвых ног снизу, и оно уже входило в двор, влезало на капот, тянулось к крыше.