Только часы – тик-ток, тик-ток, тик-ток. Размеренность успокаивала.
Очнувшись, Инга вдруг резко осознала, что сделанное ею было совершено не во сне, не в воображении, а в реальности. Тогда она не владела собой и не вполне понимала происходящее; она будто ослепла, и её вёл недостаточно надёжный поводырь. Девушка отдавала себе отчёт, что необходимо выпустить Васечку, но внутри странная тревога всё откладывала да откладывала освобождение притихшей «крещёной». Однако, собравшись с силами, скитница в определённый момент приблизилась к заветному входу, провернула защёлку ручки и толкнула дверь вперёд. Проскрипело. Полоумная стояла прямо напротив, словно ждала уже очень давно. Ничего не сказав, хромая на одну ногу и опираясь на стену, юродивая проковыляла к своей комнате и там закрылась. Инга в какой-то степени обрадовалась, что всё прошло мирно, и вернулась к себе.
Затворница не пересекалась с Васькой больше суток: на следующую ночь та появилась на кухне и тенью замерла в дверном проёме жёлтого помещения – её мрачный силуэт было очень хорошо видно из открытой комнаты Инги, где та как раз занималась при включённой настольной лампе, возобновив старую привычку. В затылке ныло оттого, что кто-то стоял за спиной, пусть и через небольшое расстояние коридора, в другой комнате. Инга развернулась к проходу и громко спросила пялившуюся на неё фигуру:
- Что ты там делаешь?
Нет ответа.
Девушка встала и подошла к молчавшей Васечке, не смевшей даже взглянуть на неё. Слёзы тихо лились по щекам.
- Эй, чего тебе нужно? – тряхнула её за плечо. Она беззвучно передала ей найденную в закромах Кантемировны бутылку водки и рюмку. Инга, боясь отравиться, специально проверила, открывали ли ранее бутылку – никак нет, закупорена.
- Спасибо, - удивлённо сказала девушка, присвоив последний в доме алкоголь. У неё как раз после произошедшего мрака настроение было лишь пить да ничего не помнить. Как Васечка совсем недавно не помнила про смерти близких людей. Пытаясь хотя бы на один процент восстановить мир, скитница предложила:
– Если вдруг тебе хочется посидеть у меня… То… Твой стул всё ещё там. – Она повернулась в сторону своей «кельи». Соседка кивнула и проследовала за ней, опустив голову.
Инга до сумрака в глазах по-скотски напивалась, сидя слева, под тёмным квадратом, а Васечка – справа, поджав под себя плоскостопую праву ногу. Сильно за полночь «Полудница» уложила пустынницу спать: та несколько раз в пьяном бреду жаловалась, что её не накрывают. Сквозь полудрёму она чувствовала, как иногда на её лицо падают холодные слёзы.
Инга в то утро обнаружила себя в таком аварийном состоянии, какое ей прежде никогда не доводилось испытывать. Выворачивавшее наизнанку похмелье – это ещё ничего. Самой огромной проблемой оказалось то, что она не могла сдвинуться с места ни на миллиметр.
Её одежду прочно пришили к кушетке.
В первую минуту скитница хрипло расхохоталась, ошибочно предполагая, что выбраться не составит труда, но чем больше она дёргалась, чем больше видела, что предпринятые действия не приводят ни к каким результатам, тем больше это её злило и ввергало в отчаянье. Приподняв литую болью голову, девушка отыскала взглядом Ваську – та забилась в самый дальний угол, у пустого аквариума. В начале Инга не поняла, что её соседка делает, но потом догадалась: полоумная доставала из глубин рукавов платья сушёные старые корки мандарина и нюхала их, пытаясь учуять давно выветрившийся запах.
- Солнце моё, - притворно оскалилась Инга, – а что это у нас за игры такие сегодня, а?
Испуганно вздрогнув плечами, Васька вжалась носом в корки сильнее, закрыв лицо руками, чтобы не смотреть на полуночницу. Та, прежде чем продолжить, заметила краем глаза пузырчатый крест на левой пятке девушки.
- Ты, давай, прекращай это, - нетерпеливо дёргалась заключённая, – давай, давай, нечего там в углу отсиживаться… Иди сюда, обрежь швы, и разойдёмся по-божески. Всё равно здесь нельзя оставаться, ты сама это знаешь.
Медленно в груди говорившей начинала вскипать красная злоба. Васечка продолжала молчать из страха, а также в силу сорванного ранее голоса - это гневило Ингу до багряных пятен на щеках. Потеряв терпение, она, брызжа слюнями, начала осыпать Ваську последними проклятьями и угрозами, обещая ей страшную расправу, мучительно болезненную смерть – юродивая в ужасе зажимала уши, беззвучно шепча молитвы, и лила нескончаемые слёзы, солью выскабливавшие пигмент когда-то ярко-карих глаз, разъедавшие лицо. Устав, скитница сменила чудовищный звериный хрип анафемы и брани на возобновлённые ласковые просьбы, обещания жить душа в душу, сердце в сердце, как прежде, будто это и в самом деле было так.