К десяти вечера возвращалась Инга, обычно вдвойне злее и раздражительнее, чем утром, и тут же запиралась у себя в комнате, ни с кем даже не поздоровавшись по пути. Тихо-тихо, стараясь не издавать ни шороха, ни единого шума, Васечка водицей просачивалась в сумрак «кельи», освещаемой лишь слабым светом настольной лампы. До глубокой ночи её подруга сидела над книгами, что-то читала, писала, изредка прерываясь на курение, печатала; соседка же молча сидела на кровати, по привычке поджав ноги, и наблюдала. Разговаривать категорически запрещалось, даже дышать рекомендовалось едва-едва – вывести из себя уставшую Ингу ничего не стоило.
Но вот, после полуночи, она откладывала книгу, слегка массировала глаза и, боком развернувшись к докучавшей, откидывалась на спинку стула. Иногда брала попить перед сном ромашковый чай, чтобы провалиться в беспамятство мертвее обычного, а иной раз и бутылку чего покрепче.
- Вино будешь? – Инга кивнула в сторону Васечки.
- Ну… Только если совсем немножечко.
Налили на самое дно старой заляпанной кружки. Девушка отпила и поморщилась – кисло. Облизала губы. Нет, всё-таки ей не нравится.
- Не быть мне тебе товарищем ни по винограду, ни по науке, - с сожалением вздохнула соседка, обняв подушку. – Ты в университете учишься, а я шесть классов с трудом окончила. У тебя там много друзей, да?
- Нет, я не вожусь с однокурсниками, - высокомерно ответила собеседница.
- А с кем ты водишься? – она отставила посуду в сторону.
- Ни с кем. Никто мне не нужен. Отдаю предпочтение добровольному затворничеству. Я ругаю тебя, гоню, да, но с тобой, безумною, больше проку разговаривать, чем с теми, университетскими.
- Получается… - девушка заметно побледнела. – Ты как скитник?
Инга усмехнулась.
- Ты, конечно, сильно сказала. Но, да, близко. Что мне и нравится в этой квартире – тут как в монастыре. Мы были бы практически полностью изолированы от внешнего мира, если бы не «гости» Кантемировны. Здесь… Как бы тебе сказать… Сам дух какой-то… Отшельнический.
Васичкино лицо осунулось, опущенные глаза потускнели.
- С… Скитник тоже так говорил. С-сравнивал комнаты со склепом.
- Пеналы. – горько рассмеялась студентка под конец. – Гробы.
Соседка сжалась сильнее. Тень на обоях повторила движение. Ночь, облизывавшая стены, всколыхнула суеверную тревогу. Пытаясь зацепиться хоть за что-то вселявшее покой, девушка с немой мольбой взглянула на подругу, но та, не замечая, запрокинула назад голову, чтобы осушить бокал. Её чёрные короткие волосы с одной стороны блестели седыми нитями отсвета лампы, а с другой – исчезали в смоли фона.
- Давай спать уже, - распорядилась Инга, со стуком поставив фужер на стол. Губы и язык цвели грошовым лиловым. – Можешь не давить на жалость – знаю, что не пойдёшь к себе после разговоров про скитника. Ты головой к двери ложись, а я - к окну. Валетом ляжем – спина на утро целее будет.
- К-как скажешь, - не раздумывая, заползла Васечка в одной заляпанной майке под тяжёлое колючее одеяло и специально высунула ноги так, чтобы держать их не накрытыми. «Затворница» тем временем почистила зубы, переоделась в ночную рубашку и, выключив свет, наконец устроилась рядом. Из коридора сквозь щель между не до конца закрытой дверью и косяком просачивались жёлтые неосязаемые струи электричества – это старуха Кантемировна всё ещё бодрствовала, бродила по местным катакомбам, скрипя половицами. Только Инга думала закрыть глаза, как заметила кое-что непозволительное.
- Так, лапы свои убери в сторону, а то они прямо на моей подушке! И вообще - ты ноги-то мыла?! – она возмущённо схватила её за пятку, вцепившись крепкой хваткой, отчего Васька взвизгнула и дёрнулась, ударившись головой об стенку. Студентка замерла, не отпуская ступню. – Жива?
С противоположной стороны раздалось соглашающееся мычание.
Полуночница провела большим пальцем по шершавой поверхности пятки, перемежавшейся с гладкой. Насторожилась. Пощупала. Хмыкнула: шрам в форме креста – ну, что за чудеса?