На тесной светлой кухне глухо и уныло пело старое радио: Кантемировна, напялив очки с толстыми стёклами, разгадывала кроссворд; Светлана, помогая квартировладелице, доедала остатки оливье; Вася же устроилась на подоконнике – сидит, босой ногой качает. Пахло прожжёнными сковородками. Старуха встретила затворницу хмурым взглядом: не особо жаловала. Светлана нервно улыбнулась, пошевелив тонкими, неглубокими морщинками у глаз. Большая любительница окон даже не обернулась, когда Инга приблизилась. Не проронив ни слова, та вложила ей в ладонь мандарин. Маленькая рука в цыпках крепко сжала фрукт. Всё также смотря на белые, звукопоглощающие стены снегопада, Васечка тихо попросила:
- Выключи радио, пожалуйста. Там, на улице… Слышишь? – наконец подруга взглянула на неё, вопросительно подняв брови.
Соседка подошла к древней машинке, ноющей звуками аккордеона, и прокрутила колёсико влево до конца к большому неудовольствию Кантемировны – умолкло. Вернулась к окну и насторожилась. Протёрла запотевшее стекло, пригляделась. Сквозь ледяные слои тишины едва-едва слышно тихое пение женского голоса и хруст шагов: мать везла на санках завёрнутого в куртку да пледы малыша.
В лесу родилась ёлочка,
В лесу она росла,
Зимой и летом стройная,
Зелёная была.
Девушки одновременно улыбнулись: еле заметное тепло легонько прошепталось по телу – мурашки шли. Быстро переглянулись, но не стали ничего говорить вслух. Старуха тем временем привстала и снова всем назло включила несносное радио - на полную громкость вопит гармоникой. Странно, но Инга отчего-то не почувствовала раздражения, которое непременно охватило бы её раньше – она лишь ухмыльнулась, дёрнув плечами.
Васечка приступила к чистке мандарина, впустив на кухню цитрусовый запах. Она не сразу обнаружила, что корки, брошенные на край подоконника, куда-то исчезают, однако вскоре подловила студентку, специально прятавшую кожурки в рукава чёрного халата. Обе готовы рассмеяться, но продолжают подыгрывать друг другу: одна притворяется, что не замечает, а вторая – что остаётся незамеченной. Девушка разломала плод поровну на четыре части и поделилась с соседями.
Тёплое кухонное спокойствие прервало неожиданно замолкшее радио. Сердито покосившись на Ингу, старуха проворчала:
- Трогают тут всякие…. – Кантемировна что есть мочи ударила прибор; тот жалобно пискнул и снова зашуршал, но на порядок тише, чем должен был по заданной громкости. – Вот оно и барахлит.
Студентка, вздохнув, закатила глаза.
- А нечего трогать-то! Нечего! – рявкнула арендаторша.
Радио снова окончательно отключилось.
- Тише, тише, - успокоила её Светлана, отодвинув миску в сторону, к стопке проверенных тетрадей. Она постоянно пыталась всех угомонить во время конфликтов. Трудно не прислушаться: её солидный учительский вид всегда почему-то пристыжал. И не понятно отчего: то ли дело было в вечно забранных в «крабик» русых волосах, то ли в прямоугольных линзах очков. – Время уже позднее. Техника намекает, что спать пора, - погладила она бабку по крепкому плечу.
- Воистину, - забрав кроссворд, та послушно вразвалочку покинула кухню, сопровождаемая преподавательницей. Оставшись одни, девушки снова вернулись к унылому виду из окна. Снег и белые облака плотно закутывали дом в шали: он оказывался словно бы в коконе, закрытым от внешнего мира. Сам себе вселенная. Неприступная монастырская крепость.
Васечка понюхала липкие пальцы рук. Пахнет мандаринами. Приятно.
- Я бы хотела весну… Но не здесь, - тихо промечтала она.
- Почему не здесь?
- Знаешь, какие тут капели по весне?
- В смысле?
- Крыша течёт. Как сито. Весь пол в тазах и вёдрах, их приходится чуть ли не каждые два часа менять.
- Не чинят?
- Некому. Совсем-то одни мы тут.
Улыбнувшись, девушка опять понюхала свои пальцы.
- Твои тоже так пахнут?
- Уже мало. Я помыла руки перед тем, как сюда войти.
Мыло в ванной было скисшим и больше напоминало белую размякшую манку, чем средство для гигиены.
- Смотри, а мои всё ещё сильно пахнут! – она подставила свою ладонь ей под нос, глупо захихикав. – Приятно, да?
- Приятно.
- Как солнце пахнут, да?
- Как солнце.
Инга понятия не имела, почему сейчас так по-идиотски подыгрывает Васечке, но, с другой стороны, трудно сдержаться: хоть какой-то крошечный огонёк в этой бесконечной зимней ночи, что тянется да тянется резиной. С каждым проведённым здесь днём студентка всё больше понимала, почему именно Васе выпала роль всеобщей любимицы: в своей бестолковости она невинна, как ребёнок. В самом деле, будто в теле девятнадцатилетней девушки застряло невзрослеющее дитя.