Нервничает?
Явно. Сидит прямо, но руки шевелятся. Пальцы точно струны невидимые перебирают, и музыка, которая выходит, лишь ей одной слышна.
…с кем она встречалась за обедом?
…куда вообще уходила?
Зачем?
– Налево теперь, – глухо произнес Джонни, который устроился рядом с Кохэном. Этот смотрел на дорогу, и что за мысли бродили в великомудрой его голове, было неясно. – А потом прямо до… там универмаг будет. И дальше уже частные дома пойдут… ей здесь не нравилось. Все провинциальным казалось.
Он уже говорил о невестушке в прошедшем времени. Знак? Предчувствие, которое крепло с каждой минутой? Нет, Мэйни связался с местными. Патруль вызвал. Велел охранять девицу… дура… как есть дура… сидела бы на заднице своей аккуратной, так нет же… во что она ввязалась?
Но хоть имя есть.
Тео… Тео-Теодор… любовничек, о существовании которого Джонни и не подозревал. Явно любовничек, и давний, близкий, с которым Синтия не один вечер провела, а может, и не вечер, может, конечно, они днем встречались.
Проклятие.
Порасспросить бы девицу. Нагло она действовала. Глупо неимоверно, но нагло… шантажировать полезла… идиотка! Вот чего не хватало ей для счастья-то? Машины той самой, которую Джонни отказался купить? Браслетика? Еще какой цацки. И главное, что поддался любовничек на шантаж.
Почему?
Не проще было ли послать дуру… и убрать дуру… зачем он девушку забрал?
…у дома стояла пара полицейских экипажей и карета госпиталя с пылающим сердцем на бортах. Надо же… в открытую… хотя… если подумать, то семейство нынешнее в должной степени благопристойно, чтобы позволить себе страховку при хорошем заведении.
Кохэн остановил машину, перекрывая карете выезд. А водителю, возмущенному этаким беспределом, сунул в нос бляху.
– Да вы все равно права не имеете! – Водитель был человеком.
Живым. Полным и раздраженным, он что-то говорил, плюясь слюной, размахивая руками, но Мэйнфорд не стал слушать. Водителя он допросит позже.
– Идем.
Джонни уже бежал к дому.
Тельма не спешила. Она озиралась и хмурилась, и вновь обнимала себя.
– Что?
– Здесь как-то… холодно.
– Осень.
А у нее и одежды нормальной нет. Вон, хрипнуть начала, того и гляди сляжет. А ведь осень – не самая поганая пора в Нью-Арке, зима, она куда хуже.
– Нет… это другой холод. Как будто… не знаю. Ощущение такое.
Она сама взяла его за руку, и было в этом жесте что-то доверчиво-детское. Захотелось обнять. Успокоить. И еще замотать голую эту шею шарфом. Клетчатым. Старым. Мэйнфорд его не первый год носил, и шарф давно уже утратил изначальную свою колючесть, сделался мягким, теплым.
Не позволит.
И так между ними слишком все непросто.
– Если ты устала…
– Нет. – Она мотнула головой. – Я с тобой… я… мне жаль, Мэйнфорд.
– Что?
– Ничего. Просто жаль, что так все складывается.
Вот и попробуй пойми, о чем она. Женщины. Что в ваших головах творится? Мэйнфорд лишь вздохнул и подтолкнул данную конкретную женщину к дому. Он понятия не имел, что ждет их за порогом, но там хотя бы теплее будет.
– …моя девочка! – высокий женский голос ударил по ушам. – Моя бедная девочка!
Запахи.
Духов. Цветов. Свежей выпечки.
Горничная в сером наряде застыла у стены, пытаясь с этой стеной слиться. И у нее почти получилось.
– Где все? – Мэйнфорд отметил себе, что горничную стоит допросить. Порой прислуга на удивление много знала о хозяевах.
– Там, – горничная указала на лестницу.
Надо же, мрамор. Или имитация его? Если так, то качественная. Дорогая. В этом доме все выглядело дорогим, от треклятой лестницы с низкими ступенями до стеновых панелей, не то дубовых, не то вишневых. Статуэтки на резных тумбах. Картины в рамах массивных, золоченых для большей солидности. Хрустальная люстра на десяток ламп.
– Это из-за тебя… моя бедная девочка… она никогда бы… я буду жаловаться! Я тебя… мы тебя уничтожим… Синтия!
Женщина была немолода.
Нет, не так. Когда-то, несомненно, она была и молода, и хороша собой, и о той поре помнила распрекрасно, и потому делала все, чтобы остановить время.
А состояние позволяло сделать многое.
Убрать морщины с лица. Замедлить процессы старения кожи, отчего у кожи этой появился характерный оттенок фарфора. Такой хорош для кукол, не для людей.
И само ее лицо гляделось кукольным.
Неподвижным.
Кажется, это делается специально, чтобы на восстановленной коже вновь не появлялись морщины.
Пухлые губы. Аккуратный нос. Идеальная линия подбородка.