Или в другом дело… что с ним стало? В папке больше ни слова о Лаферте Лайме. И газеты о нем не упоминали. А если бы был суд, разбирательство… громкое дело, которое не обошли бы вниманием. Нет, в газетах писали о скоропостижной кончине, не ударяясь в подробности.
Вспомнился вдруг Джаннер.
Подсказать?
Направить?
Нет, такой союзник опасен самой Тельме, да и пока не произошло ничего, с чем бы она сама не справилась.
– Эй, новенькая. – Отвратительно бодрый голос цверга вывел из задумчивости. – Ты говорила, что у тебя час, но тут торчишь два, если не три… не мое, конечно, дело, но я вот подумал, вдруг да у девушки и вправду дела? А часы сломались.
Твою ж!
Ей казалось, что она только-только за папку взялась, а уже половина десятого.
Мэйнфорд наверняка явился.
– Спасибо. – Тельма закрыла папку и мысленно повторила имя. Она запишет его, но позже, когда останется одна. Уж больно внимательно наблюдает за нею цверг.
– Да не за что. Приходи, а то тут тоска смертная, словом перемолвится не с кем. А ты и вправду театр не любишь?
– И вправду.
Она отнесла папку, хотя расставание с ней претило.
– Почему? – Цверг не собирался отступать. Впрочем, это было не в цвергской упрямой природе.
– Воспоминания детства. Дурные.
И почти не соврала.
– Тогда да… знаешь, зря ты это дело вытащила.
– Какое?
Цверг усмехнулся и нежно, трепетно даже, погладил шкаф:
– Слышала, что говорят о цвергах? Каждую монету в лицо знают… и это правда. Мой отец служит в Казначействе. Он помнит все купюры, которые когда-либо проходили через его руки… у него даже есть своего рода хобби. Собирает старые. Те, что по второму или третьему кругу возвращаются. Это свойство крови. Мне, конечно, до него далеко, но я знаю в лицо каждую треклятую папку… и не только в лицо. Я же сам их расставлял. Классифицировал. Думал…
Его взгляд затуманился.
– Отец говорит, что деньги способны многое рассказать, главное, уметь их слушать. Он на досуге записывает забавные истории, которые якобы услышал. А может, и вправду услышал? Я же только чую, что стоит за бумагами… эти врут.
– И ты…
– А кто я такой? Всего-навсего архивариус. Кому какое дело до моего чутья?
Это было сказано с насмешкой.
– А если дело есть?
– Тебе?
– Да.
– Свой интерес?
Отрицать очевидное было глупо.
– Да.
– Загляни завтра… или послезавтра… как-нибудь загляни, а я поищу… глядишь, и найдется что-нибудь…
– Спасибо.
– А театр ты зря не любишь.
Глава 18
Мэйнфорд был зол и мрачен.
– Где тебя Бездна носит? – поинтересовался он, оторвав взгляд от бумаг, которые держал так, будто с трудом сдерживался, чтобы не разорвать их в клочья.
– В Архиве. – Тельма надеялась, что выглядит вполне себе невозмутимо. – Я отметилась на проходной.
И уволить ее за опоздание не выйдет.
– И нашла что-нибудь интересное? – Бумаги Мэйнфорд швырнул в ящик стола.
– Вот. – Тельма протянула футляр со свирелью и книгу. Закладку она еще накануне поставила. – Возможно… техникам будет интересно взглянуть.
– В Архиве? – Мэйнфорд футляр принял, осторожно взялся, за самый краешек, не то не желая и случайно прикасаться к пальцам Тельмы, не то испытывая какие-то свои подозрения относительно содержимого.
– Нет.
– Где же?
– Старый… знакомый… подсказал.
– А сказать про этого старого знакомого было недосуг? – Крышку с футляра он снял.
Замолчал.
И молчал долго, этим молчанием последние нервы вытягивая. Затем снял трубку. Надавил на рычаг.
– Кохэн, загляни… кое-что есть по твоему профилю… так что там со старым знакомым? – Внимание Мэйнфорда вновь переключилось на Тельму. – Интересные у тебя знакомые.
– Мы… давно не виделись. Я не была уверена, что он захочет говорить со мной… а с полицией и подавно. Но…
– Старый… знакомый… – Мэйнфорд вытащил свирель, и Тельма удивилась, до чего бережны могут быть эти толстые неуклюжие с виду пальцы.
Он держал свирель осторожно, будто сделана она была не из кости, но из пыли и ветра, он и дышал-то в сторону, чтобы случайно не развеять магию, эту свирель создавшую.
– Рассказывай.
Тельма заговорила.
Говорила кратко. Сухо. И стараясь придерживаться исключительно фактов.
– Вот как… очень интересно…
Что именно было ему интересно, Мэйнфорд сказать не успел: дверь приотворилась, впуская Кохэна. Сегодня он был в бледно-лиловом. И наверное, на ком-то другом костюм подобного цвета смотрелся бы смешно, но, глядя на Кохэна, улыбаться не хотелось.