Муасам засияла улыбками:
— Ой, Роман-люли… Ты комсомолец! Пиши заявление в комсомол!
— Подам заявление. Замуж за меня пойдешь? Жениться на тебе буду. Совсем буду жениться!.. — вскричал, мгновенно оживившись, Роман. — Я тебе заявление в комсомол, а ты за меня замуж… По рукам?!
— Исчезни! — зло бросил ему Джабаров. — Ты что, лошадь продаешь или покупаешь?.. В трест я не поеду!
Но Роман еще какое-то время стоял, завороженно поглядывая на Муасам, и, когда взялся уже за ручку двери, чтобы выйти, она вдруг спросила:
— Роман-люли, ты Рудена видал?
— Я не видал. Один шоферюга тут хвастался: бабу из директорского дома на станцию отвез, калым — на литр… — И с гневом обратил взгляд на Горбушина: — У нас живут — калым чужому шоферу дают… — И вышел из кабинета возмущенный.
Горбушин бросил трубку телефона, вытер пот со лба… И как это Муасам догадалась спросить о Рудене… Гора с плеч!
— Значит, она сбежала от нас… Как ты на это смотришь, Муасам?
— Л такие отношения выясняйте не у меня! — рявкнул на них Джабаров, и они вышли.
57
Горбушин забежал домой взять денег, чтобы отправиться на почту заказать разговор с Ленинградом. Жилар, изумив его, протянула ему почтовое извещение: Горбушина вызывал для разговора Ленинград…
Он еле дождался вечера, хотя тревога его была уже иной. На почту пошел вместе с Шакиром. И опять, лишь соединили Голодную степь с Ленинградом, подивился прекрасной слышимости и порадовался этому. В трубке отчетливо слышалось астматическое неровное дыхание Скуратова.
— Здравия желаю, Николай Дмитриевич! Поздравляю с возвращением из отпуска!
— П-приветик, черт вас дери… Вы что там, козлы, натворили?
— Ничего не натворили. Рудена у вас?
— В-вернулась, Карменсита… В чем дело? Выкладывай.
— Я ничего не знаю… Спросите у нее… Она никого из нас не предупредила об отъезде.
— У нее много спросишь. Молчит. В-в-вернулась, и все. Б-бился, бился… Молчит. «Рас-с-считаю, говорю». — «П-пожалуйста, говорит, хоть сейчас. Написать заявление? Мне даже и лучше». А сама б-бледная, таким бюллетень дают на две недели, и полные с-слез глаза… А я же не бревно, к-как ты думаешь… Хоть и ору на вас, но вы же мои дети… «Как раз, говорю, отпущу тебя, держи карман шире… Зачем мы десять лет учили тебя работать, для чужого дяди?..» Ничего я не добился от нее, м-молчит. Это все из-за тебя, козел, произошло!..
— Почему из-за меня, Николай Дмитриевич?
— Ну, тогда из-за меня, если не из-за тебя… Курмаев же ж-женатый!
— В чем вы меня обвиняете?
— Сегодня мать божья и заводская, перед которой все души раскрываются, д-два часа билась над твоей Руденой, а результат т-тот же. Какой сияющей отсюда уезжала, говорит Елена Тимофеевна, а вернулась белая как с-смерть. К-короче, Горбушин, Елена Тимофеевна н-на-граду тебе за тот объект готовит, ну а я тебе другую награду п-п-приготовлю, будь уверен, тогда узнаешь, в чем я тебя обвиняю. Н-ну скажи на милость, кого я должен послать к т-тебе вместо К-карменситы? Самому ехать, что ли? 3-зарезал ты меня, Ник-кита Максимыч!..
— Никого не нужно посылать сюда, положение у нас выправляется. От помощи ленинградских комсомольцев я отказался, вы это уже знаете. Две недели назад смонтировали подъемный кран, да и людей много работает сверхурочно. Словом, обо всем этом я отправил вам письмо. Получили?
— Получили. Если и человека к тебе не посылать… Ладно, хорошо хоть это! Я предположительно сообщил в Баку, что п-первого января Горбушин и Курмаев прилетят к ним из Средней Азии… Там на танкере надо большую машину поставить… Даешь согласие?
— Нам Елена Тимофеевна твердо обещала: не посылать нас в командировки несколько месяцев. Диплом за нас вы будете защищать?.. В глаза не видим учебников!
— Хорошо Елене Тимофеевне обещать. А кто мне план станет делать, она? Но я п-п-постараюсь помочь вам насколько возможно. Теперь точно доложи, что с-сделано, что намереваешься делать дальше. Ну, подробненько… Первое, когда поедешь в Пскент?
— Ноябрьские праздники хочу использовать для этого.
— Когда съездишь, мне немедленный и полный отчет напиши. Д-д-дальше… Работаете уже по восемь часов или еще по д-д-двенадцать?