– Что за спектакль? – встрепенулся Руслан. – Расскажи!
***
Первая мысль соврать, увести тему.
Но Мика сказала:
– Спроси в театре, и тебе скажут, что моя мама работала психиатром в государственном ПНИ.
– Не понимаю.
– Родители меня поздно сделали, обоим за пятьдесят было. Мама в девяностые здорово подорвала здоровье. Она работала уборщицей в столовой, а после стояла за прилавком продуктового магазина. Ужасно, невыносимо я ее стеснялась.
– К чему ты?
– Папа работает нотариусом. В его представлении это серьёзная юриспруденция. Прочил мне свое место… Терапевту, – нажала Мика,
не давая Антону вставить слово, – я сказала, что меня в тринадцать лет меня
изнасиловали двоюродные братья в бане. У меня нет двоюродных братьев.
– Зачем?
– Моя история казалась слишком несерьезной, скучной, недостойной внимания. Я боюсь, что люди будут надо мной смеяться, не примут мою боль всерьёз. Поэтому исключила принципиальную возможность сострадания. Не больно, если в чем-то сомневаются, когда исключительно ты знаешь, что было на самом деле, а что есть плод больного, надо сказать, воображения.
– Терапевт не выкупил?
– Нет, я актриса, если ты забыл, – Мика грустно усмехнулась. Смотрела в землю под ногами Антона, затем подняла взгляд и стала внимательно рассматривать его лицо. – А теперь я говорю все это едва знакомому парню, чего не говорила никому, а ещё утверждаю, что у меня в дома завелись злые силы. Кажется, я сама себе не верю.
Антон кивнул на пачку в её руках, протянул руку.
– Не видела, чтобы ты курил.
– Редко бывает. Есть огонь?
Молча курили.
Глава 7
Встало поперек горло, твнердое, мерзкое, не получалось сглотнуть. Должно быть, поэтому она и проснулась затемно. Хотелось сладкого и плакать. Во сне Женя взяла каникулы от тревожных мыслей, а проснувшись, пусть и не до конца, едва ли не физически ощущала, что они пулеметной очередью возвращаются в её сознание, постепенно выталкивая все другое.
Нужно, по идее, вставать, но кому это нужно и зачем Женя себе не могла объяснить настолько долго, что проще было счесть, что никогда. В то утро она чувствовала себя особенно разбитой. Рассвело, когда она наконец сумела сесть на кровати.
Зеркало, встроенное в дверь шкафа напротив, отражало недовольную скукоженую и лохматую старуху. Жирную старуху. Женя держалась, держалась, разглядывая то, что сумела сохранить от красивой, яркой и смелой девушки, приехавшей покорять культурную столицу, но видела отчаявшегося человека на пределе любых человеческих сил, человек застрял в болоте креативной экономики на семнадцать с лишним лет. Рассчитавшись по ипотеке, Женя отпразднует пятьдесят второй день рождения. Учитывая бурную молодость, подкрашенную адреналиновым ревом двигателей на подпольных гонках, пить боржоми к становлению собственницей своего жилья будет чуть более, чем поздно. Рой мыслей о никчемности, трусости и глупости облеплял Женю каждое божье утро седьмой или восьмой год подряд.
Периодами жизнь шла спокойно, без встрясок, и удавалось с упадническими настроениями свыкнуться, по крайней мере до тех пор, пока невидимая сила не переключит внутренний тумблер на маниакальную фазу, сделать вид, что «принимаешь их частью себя». Некоторые вещи надолго выбивали из седла. На мысли о том, что похороны Вени не были сном, Женя горько расплакалась. Тима выполз из берлоги аккурат к завтраку. На кухне снова пахло сигаретами, что выводило Женю из себя, просила же! Мерзкий запах прошлого старались перебить: сосисочное амбре, дух кофе и запах слегка поджаренных с обеих сторон кусочков домашнего хлеба. Женя всем везде и всегда говорила, что ей нравится печь хлеб своими руками.
– Доброе утро, – бросил Тима, усаживаясь. Ага, нашёл прислугу бесплатную. – Давно проснулась?
– Сравнительно недавно.
Женя тоже села. Табуретка под ней издевательски застонала.
– Опять не спится?
– Ага.
– Таблетки есть, или сходить?
– Пока нормально. Ешь, остынет же.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил Тимур с набитым ртом. – Надеюсь, что получше.
– Сойдет в целом.
– А в общем?
– Давай твоя очередь. Что с работой? Эти дни, прости, было не до того.
– Хреново прошло, – Тима погрустнел. – Впрочем, иногда исхода и ожидать было бы странно. Я совершенно ни на что не гожусь. Полная и абсолютная бездарность. Достало. Не хочу больше ничего пробовать.
Сунул вилку в рот. Наклонил голову, посмотрел на сестру исподлобья.
– Если бы не ты, я бы, правильно матушка говорила, побрился на то, чтобы нажираться и ходить под себя в арыке. Ой, что-то прорвало…