– Меняю, на твоих глазах меняю.
– Конкретнее можно? Позволишь уточнить?
Закашлялся, будто комком шерсти подавился.
Выкашлял:
– Каади-ульхама-иена…
– Въедается, правда ведь, пуще кислоты? Давно ты слышишь про Каад?
– Название? Глагол? Место действия? Что это?
– Страна, – ответила Женя неожиданно для себя, слова возникали в качестве единиц смысла только на выходе из ее рта, а не в сознании. – Древняя великая страна. От которой остались сейчас лишь жалкие ошметки, тени, бродяги в тумане, ничего не вызывающие у смертных, кроме липкого позорного страха.
– Дело прояснилось, – Тима не двигался, не поворачивался, смотрел и смотрел в коридор, на входную дверь. – Хотя так ни черта и не понятно. Как я вернулся, можешь
объяснить, раз, и вдруг понял, что я – это я, где я, что происходит, всякое
такое. Понял, что обязан попробовать тебя остановить. Нет, не тебя. Это. Оно
управляет тобой.
– Ничего подобного, хороший мой. Оно не имеет сознания в том смысле, в каком
мы с тобой привыкли сознание понимать.
Женя впервые за долгое время испугалась. Было странно говорить, не понимая, что собираешься сказать.
– Лооктоурук, – сказала Женя. – Собиратель слез, плакальщик. На деле очень простое существо, ноль и единица в пределах действия экосистемы, кабы не твоя сестрица. Тут вопрос, кто из нас на кого больше повлиял. Если ты думаешь, что все, что сделала, я сделала под командование чужой злой воли, то спешу разочаровать. Каадцы верили, что не слезами нужно провожать покойных, не грустью, а радостью о том, что близкий или любимый человек получает апгрейд.
Что в этом может быть плохого и печального?
– Если ее погружаясь в нюансы, то, наверное, ничего.
– То-то и оно. Странно… Оказывается, все это с самого начала было при мне. Боишься – не видишь. Умирай с открытыми глазами.
– Где он, этот Каад? Ты раньше о нем слышала?
– Не могу ручаться, где и чьи воспоминания среди тех, что сейчас у меня есть. Но хочу верить, что слышала. Знаю, что великий и непостижимый Каад давно пал. До того, как возник Шумер, чтобы ты понимал размах. Стоял же он здесь, в наших горах. Теперь я вижу. Ясно вижу великие башни, стены, ворота. Они верили, что на кладбище плакать нельзя. Иначе лооктоурук загружит тебя в печальной своей песне, смешает твои воспоминания с чужими, растворит тебя в самом воздухе, перемешав с запахом смерти. Наверное, кого-то когда-то выручали из беды, не ты меня первый, но знаний об этом не сохранилось.
– Тебе это доставляет удовольствие, удовлетворение? Ты говоришь: сестер не тронь. Считала, хотя бы примерно, сколько в этом доме женщин, а во всем комплексе? Одиннадцать этажей, три подъезда, три квартиры на подъезд, четыре дома. Вот и считай. Ты знаешь, что ты с ними сделала. С мужчинами, женщинами, детьми. Я не понимаю ничего, если ты говоришь, что действуешь по своей воле. Я хочу тебе помочь. Разрешишь?
Каади-ульхама-иена-дара-каади-каад-сумале-иена-каад…
Тоски в Жене больше не нашел бы и самый взыскательный следопыт. Ни боли, ни тоски, ни сожаления.
– Ничем не можешь. Оно, точно что и я, стремится к одному, к тому, чтобы здесь восторжествовала, наконец, моя справедливость. Наша справедливость. Ты ведь был там, в глубине, не понял? Не готов понять, трусишь?
– Вот, что это такое. Чужая невосполнимая пустота внутри. Оно ничего не хочет, Жень, оно суть ржавчина. Тебе не ошибиться бы с выбором оружия. Сомневаюсь, что ржавчина остановится, доев одну крышу. Ты, мне кажется, не понимаешь, что натворила.
– Это ты натворил, Тим. Спасибо тебе.
– Помнишь, о чем он просил?
– О чем?
– Сказать, доставалось ли тебе когда-либо в жизни что-то ни за что, просто так, легко и быстро, ты захотела, и оно твое? Вспомнишь? Могла ли ты железобетонно на кого-то из близких рассчитывать, что не произошло бы? Могла? Определило ли то, кто ты
есть, без твоего участия, твою зону поддержки?
– Зачем тратишь время на сотрясание воздуха? Считаешь, что у тебя его много?
– Кто такой этот твой
настоящий мужик, о котором ты вспоминаешь, когда удобно? Что ты сейчас делаешь,
и зачем? Считаешь, что кто-то тебе обязан? Почему?
– Мне никто не обязан,
конечно, – Женя не злилась. – Понимаю, к чему ты клонишь и, думаю, сообразила,
почему тебя оторвало от нашей с тобой прекрасной псилоцибиновой матрицы. Ценю.
Если честно, то не ожидала. Да только в том между нами с ним и разница, что
настоящий мужик у нас – это я.