– Верно говорят. При этом ничего не кончено. Она там. Они все там. Она все там. Мы должны что-то сделать.
– Кому должны? Ты заметила, что я просто беру, и верю во все, что ты говоришь? Ушла, пришла вся в синяках и крови, сказала, что убила человека. Мне норм, если что.
– Почему?
– Ты знаешь.
***
Мика старалась быть сильной, честно старалась, нельзя, думала она, показывать уязвимость, страх, боль; никогда раньше она не переживала ничего похожего, хотя, конечно, сотни, тысячи раз слышала, и именно этот опыт, который и про себя мучительно было и попробовать перепрожить, казался ей самым страшным из всего, что происходит, странный, колючим, неуместным, не имеющим право на существование; она хорошо помнила, что могла защитить себя в школе, не молчала, не прятала глаза, и это в конечном итоге придавало ей сил. Но не теперь.
– О чем ты думаешь,
Антон? – спросила Мика, войдя на кухню.
Антон уселся на пол, в
угол на стыке стены, отделяющей кухню от ванной, и гарнитура, вытянул ногу,
задрал голову. Он довольно давно здесь сидел, не отзываясь на свое имя.
– Хотела извиниться, –
сказала Мика. – Прости, пожалуйста, что наговорила всякой гадости. Была в шоке.
– Ничего страшного, я
все понимаю.
– Ты успел услышать, как Диана меня называет?
– Чего?
– Она не называет меня по имени. Не слышал?
– Нет.
– Птица. Дела чего, кого, птиц? Так говорит. Это забавно, странно и мило. Не понимаю, почему птица, но, положим, мы допустим, что птица. Что за птицу ты выбрал бы для меня?
– Не знаю.
– Подумай. Пожалуйста.
– Реально хочешь туда вернуться? – спросил Антон, помолчав. – Правда?
– Угу.
– Хорошо, одну не отпущу. Но что ты будем делать, когда придем? Есть план, примерное
понимание того, что происходит?
– Нет, ничего такого.
Самое дурацкое из чувств – ощущение полной реальности происходящего. С начинкой из черт знает чего, окружающее пространство не плыло, Мике ни на секунду не поверилось бы, что она может, например, спать и видеть синющий и опухший, как труп из болотистого озера, сон.
– Пыталась вспомнить, не знаю, приметы, слова, обстоятельства, что-нибудь, что можно было бы использовать… Типа в кино же есть такое. Сидят такие, и пиф-паф, сообразили, пошли и спасли принцессу. Но у меня в голове ничего. Белый шум. Мне очень страшно.
– Мне тоже.
***
Во сне Рус снова и снова гнался за ней с ножом, рычал и плевался, весь красный. Вены на лбу вздулись, глаза выпучил. Мика бежала, спотыкалась, падала, кричала, пыталась обернуться, чтобы понять, что делать и далеко ли опасность, но не могла, ее ноги окутывала колючая, виноградная лоза, сжимала сильно, до
хруста. И все заново.
– Уверена, что пора? Не днем?
– Уверена. Не спрашивай. Давай сделаем это, черт возьми. Пойдем и сделаем.
Своей мнимой уверенности Мика ни на грамм не поддалась, отыграть не вышло. Все тело дрожало.
– Спасибо, что ты сейчас со мной, – сказала она.
– Не за что.
– Кстати, в этом нет ничего такого страшного, – силой выдавила из себя улыбку, вышло кисло. – Я имею ввиду твою… странность. Это нормально. Чье дело, что тебе нравится? Не переживай, ладно?
– Хорошо.
Глава 11
Во дворе дома, где Мика и ее будущий муж намеревались провести остаток жизни вдвоем, собралось, что необычно для столько раннего часа, довольно много людей. Люди не двигались, замерли в нескольких метрах друг от друга, как фигуры на шахматной доске, но где в разгар партии. Взгляды собственников жилья в ЖК, в айти-инфраструктуру коего обещали вот-вот встроить ИИ-консьержа и подключить счетчики горячей воды, были устремлены в одну сторону. Все смотрели туда, откуда шли Мика и Антон. Смотрели, чуть склонив головы, и улыбались. Мужчины, женщины, дети, старики. В предрассветном тумане их кожа казалось серой, мертвой, тонкой, того и гляди пойдет по швам.
– Медленно. Не беги. Замедляем шаг. Не останавливайся, продолжай двигаться, но на порядок медленнее, – Мика как будто всерьез понимала, что происходит. – Услышал?
– Хорошо.
Мика знала по крайней мере часть этих лиц, хотя и не помнила имен. Вот тот мужик, что стоит ближе всех – он избранный кондоминиумом председатель, у него одышка и аллергия. Он обычно все время потеет и пьет воду. Потеет и пьет. Дальше мамочка трех ангелочков, потом два неизвестных мужика, местный алкаш, девочка-подросток, другой мужчин, этот лет за пятьдесят, хоть и высокий и неплохо сложенный, лохматый и в разорванной одежде, заляпанной кровью. Маленький мальчик, рыжий и веснушчатый, молчит, сжимая в руках рукоятку огромного ножа. Старушка из первого подъезда держит поводок, собаки нет. У старушки дрожат губы и слезятся глаза.