собой и невидимыми наблюдателями и насильно впихивала в монолог извинения,
признание собственной неправоты и наметки плана неких дальнейших действий.
Вернулось бесконечное проклятье, с которым полтора года назад, казалось, было
не мытьем, так катаньем покончено – бессонница. Женя злилась на себя, на Веню,
на Тиму, на тупых родственников Кронгауза, ни один из которых так и не
объявился, хотя им звонили, и не один раз.
– В чем я виновата, скажи?
Налакаться до беспардонно свинячьего состояния хотелось все больше. Не только выпить. Все сразу и со всех сторон во все отверстия. Почти
убедила себя, что вернуться хотя бы к курению в настолько стрессовой ситуации –
вполне приемлемый компромисс, но и эту мысль пресекла.
держалась. Если честно, то из последних сил. Благо, что Тима, какой бы не был нюня и рояля, оставался рядом.
– Ни в чем, – ответил он, сдирая мандарина шкуру.
Они сидели в зале у окна. Тима внимательно слушал.
– Ни в чем? – возмутилась Женя. – Он просил помочь, ты же помнишь, а я, выходит, отвернулась.
– Он не просил помочь, – спокойно сказал Тима. – Веня был хорошим человеком, интересным, добрым. Жаль, что все так вот вышло. Но ты сама говорила, что на деле
помощь ему была не нужна. Он жаловался, а менять ничего не хотел и не
собирался.
Женя задумалась. Мысль звучала вроде знака бессмысленного запасного выхода с молоточком, когда автобус тонет, но упускать ее нельзя. К черту чувство вины.
– Слушай, ты прав, ведь прав. Манипуляции, жертвенность эта лубочная. Можно было, блядь, взять себя в руки. Пора было, давно пора. Всем хреново. Покажи мне счастливого человека? Дело не в том, что ты пережил, а что для тебя переживание пережитого. Оно ведь в обе стороны работает.
– В смысле?
– Человек способен не заморачиваться на жутких воспоминаниях, действительно жутких, может иметь запас прочности, чтобы сказать себе и миру: было и было, что теперь? В то же время, может делать драму и на событиях, которые могут с объективной точки зрения казаться пустяковыми. Мы сами решаем, через что жить жизнь. Бог только возможности дает, а выбор за нами.
Женя замолчала, поняв, что Тима в этой жаркой исповеди не нуждается, а убедить она пытается себя саму.
– Завтра хоронят, – прошептала. – Поедешь со мной?
– Конечно.
– Спасибо, Тим, что ты у меня есть.
– К вашим услугам, – улыбнулся Тимур, сознательно или нет повторяя любимое кривляние Кронгауза, и Женя снова разозлилась.
– Я смогла, и он бы смог, если бы захотел. Ничего сложного. Поднатужиться, и вот мы с тобой не выкидываем огромные бабки просто за крышу над головой. Верно я рассуждаю?
По выращиванию лица Тимура сложно было понять, что он испытывает. Всю дорогу казалось, будто ничего помимо юношеского эмо-надлома в младшем брате нет, хотя Женя и знала, точно знала, что это неправда.
***
Воздух плавился, чёрная одежда в такую жару – приговор. Женя взмокла, ее мутило, у нее начинала кружиться и болеть голова. Дышать было совсем тяжело, что в бане, когда по-дедовски поддали парилку, вступая в бессмысленное, глупое и
бесполезное, и потому любимое у мужиков соревнование с целью выяснить, кто
сильнее, кто слабее.
Свежая могила – едва затянувшаяся не крепкой коркой рана в земле, цветы – насмешка, ей-богу. Розово-голубые, похожие на розы. Женя забыла название.
Народу пришло и без того немного, а половина ещё и ушла вместе с рабочими или
им вслед. Никто ни с кем не прощался – молча. Угрюмые, уставшие, напряженные.
– Ты нормально себя чувствуешь? – спросил Тима, тихонько прикоснувшись рукой к плечу сестры.
Та посмотрела на него осоловелыми от жары, невидящими глазами.
– Дай мне минуту, – сказала. – Мне нужна минута, чтобы побыть наедине с собой. Я отойду, а потом мы поедем домой. Ладно?
– Хорошо, подожду тебя тут. Только, пожалуйста, сильно далеко не уходи. Здесь черт ногу сломит – не кладбище, а лабиринт ебучий.
– Минуту. Одну минуту.
Женя сделала шаг, другой.
– Давай вместе?
– Нет. Минуту.
Ничто вокруг не двигалось, насмерть вплавленное в воздух. Деревья, невысокие заборы, могилы, цветы, конфеты в земле, где-то свежей, мягкой, а где-то камнем стылой, покрытой трещинами. Небо, солнце, облака. Сгнившие прошлогодние листья. Кресты,
надгробия. Женя не соображала, куда и зачем идет по кривой и узкой