— Значит герцог когда-то жил в Норбланде?
Пэм рассмеялся:
— Конечно. Каждый где-то когда-то жил.
— Я думал, герцоги рождаются и умирают в своих дворцах.
— Дети больше никогда не родятся в дворцах, Роллан. Как и в любом другом доме, — голос его поник, — Он, как и я с тобой росли в плодах. Разве ты не помнишь?
— Я думал, моя мать женщина.
— Так и есть. Ведь её благословила Кайна, подарив тебя. Такое дано не каждой женщине, пусть она того заслуживает, — мужчина лязгнул поводьями, подгоняя животных.
На плечи опустился вечер.
— Я помню, как появился брат. Мои глаза не видели ничего прекрасней. Остров в ту ночь горел ярче, чем при самом ясном дне. В жилах Древа, клянусь, текла лава, — он рассказывал с энтузиазмом, горящими глазами и пылом, присущим одержимым.
Эпитеты потоком лились с его рта, успев, порядком, утомить и, подобно доброй сказке на ночь, убаюкивали. Сон подступил незаметно, и мужчина не сразу заметил своего попечённого спящим. Он накинул на ноги мальчика только что снявший жилет, а сам почти незаметно вздрогнул от пробравшего холода. Алкоголь отступал, вернув Пэму завсегда угрюмое настроение.
***
Шум городской суеты разбудил Роллана, и тот, потирая сонные глаза, потянулся. Время было далеко заполночь, но люди на улицах продолжали жить своей жизнью. Они толпились у прилавков с сувенирами и красками, продавцы которых раскрашивали лица прохожих забавными рисунками животных. Тут же рядом стояли окошки с едой: рисовые пирожки, жареные свиные рёбрышки, говяжий язык, нанизанный на тонкую шашлычную палочку и ко всему, на десерт — сладкие карамельные яблоки, щедро посыпанные съедобным конфетти в виде кошачьих лапок. В желудке заурчало, и Роллан схватился за живот, пытаясь спрятать коварные звуки.
— Я же обещал показать Норбланд, — улыбнулся Пэмир, — Переждём эту ночь здесь. Я знаю хорошее место, достойное нашего внимания, а главное — безопасное! Особенно для тебя.
Он остановил повозку подле заведения, с неприметным названием на потрескавшейся деревянной доске. Пэм обратился к приставленному близ эльфу, явно служившем при гостинице и, щедро заплатив, передал тому лошадей. Они зашли внутрь. «Каюта» была пристанищем разного рода туристов: воры; бандиты; наёмники, лидерами списка которых выступали некие господа, резко отделяющиеся от остальных своим предельно тихим поведением, в массах называющие себя революционерами.
Роллан нервно сглотнул, пытаясь успокоиться до этого сказанными словами дяди. Он упомянул слово «безопасность», явно не зная его обозначения. Пэмир положил руку на плечо юноши, слегка сжимая. Жест поддержки заставил выдохнуть. Роллан важный гость и стоил герцогу немалых денег, поэтому Пэм не станет, по чём зря, рисковать.
Внутри было также людно, как на улице. Несколько пар глаз, настороженно посмотрели на вошедших, не прекращая своих бесед. Не опуская руки с плеча Роллана, Пэмир прошёлся к барной стойке, где лысый бармен непринужденно потирал рокс. Из кармана показалась чёрная монета, тут же звякнувшая по лаковому столу. Роллан запомнил: серебряная птица внутри, явно летящая вниз и обрамляющие края неразличимые надписи.
— Господин Пэмир, — бармен говорил тихо, не привлекая лишнего внимания, — Какая встреча! Вам повезло, ибо, мистер Аарон Пиготи, не смотря на сегодняшний праздник, все ещё трезв.
Одинокий пьяница шутит о жизни, тогда как двое — переворачивают мир.
— Проведи, — Пэм был краток, забирая монету обратно, попутно убедившись, что никто не смотрит.
Небольшая дверь за баром хранила за собой длинный прямой коридор.
Каждые три шага и новая дверь с одной из сторон: запах жжёных трав, алкоголь и стоны публичных женщин. Роллан съёжился. По выражению лица Пэмира можно было догадаться, что тот бывал здесь не впервые и чувствовал себя весьма уверенно.
Бармен открыл очередную массивную дверь, за которой яркий свет комнаты ослеплял по углам расставленными лампами. Глаза быстро привыкли, заметив за столом крупную мужскую фигуру. Льняная рубашка Аарона слегка прилегала к телу, а белые подтяжки для брюк подчёркивали стройный стан. Он курил трубку, одной рукой держа помятый лист бумаги. Его лицо, обременённое содержим письма, сковала гримаса чрезмерной строгости.