— Ты жив? — голос дрожал, но прозвучал достаточно громко.
Фигура не шевелилась. Голову пронзила резкая боль, заставляя скривиться. Воспоминания потоком бились в голове, составляя воедино картинку той ночи: спальня, открытое окно и глаза цвета платины. Стройная мужская фигура и тёплые дыхание у лица. Поцелуй. Джонатан.
— Джонатан! — тишину подземелья нарушил крик, пропитанный едкой ненавистью.
Ответа не было, эхо разбилось о стены, вновь погрузив пространство в безмолвие. Злость питала тело и взгляд заметался вокруг, в поисках рычага надежды. Слева в тени стоял стул и лежавшая на нём связка ключей — один из них подарит девушке свободу. Она вспомнила тренировки и ненавистную растяжку, к которой приучал Роллан. Он обещал, что та обязательно пригодится, будто знал о сегодняшнем дне. Было бы здорово спросить его об этом при следующей встрече.
Где же ты?
В памяти застыло лицо брата — он улыбался и Мэрилин улыбнулась в ответ холодной темнице. Знает ли он, где она? Догадывается ли, как давит на запястья грубый металл? Чувствует ли, как, где-то в области сердца, невыносимо ноет, наравне с жутким голодом. Она мысленно тянула руки вперёд, к широкой спине, уходящей прочь. Роллан растворился в небытие и испачканное девичье лицо обожгли слёзы.
Онемевшие от холода пальцы ног не слушались. Стул повалился набок, откинув ключи ещё дальше.
— Чёрт.
Мэрилин откинула голову назад, звонко цокнув затылком. Боли не существовало, перекрываясь нескончаемым гневов и ненавистью, бурлившими в душе. Неужели, все происходящее реально, а то, что происходило до этого — сон? Персонажи вымышленные, ситуации подстроены, а воспоминания лишь отголоски безумия, поселившемся в голове? Она сидела здесь с самого начала, и чтобы окончательно не сойти с ума, выдумала историю о несуществующей жизни беззаботной принцессы. Девушка рассмеялась, и смех тот был схож с тем, что посвящают перед ликом смерти: отчаянный, лишенный страха.
Вдалеке стояла железная миска, с которой кормили дворцовых собак. Как долго она здесь? Достаточно давно, чтобы успеть поесть с чужих рук и забыть об этом. К горлу подступила рвота и Мэрилин глубоко вдохнула, пытаясь замедлить сердцебиение и успокоиться. Тошнота сменилась головокружением, прикус языка вернул четкость картинки.
Некогда, белая ночная рубашка лоснилась жирными пятнами. Тонкая ткань, местами влажная, прилипала к коже, открывая взору изгибы исхудавшего тела.
Невыносимо клонило в сон. Чья-то тяжёлая рука нарочито давила на голову, склоняя опуститься ниже. Мэрилин склонилась к полу, повиснув на цепях и провалилась в небытие.
Тёплые пальцы, чрезмерно горячие по сравнению с окружающим холодом, обожгли подбородок. Из-под тяжелых век чёрных ресниц, на мужчину смотрели пустые глаза.
— Когда-то я мечтал, чтобы так ты смотрела на меня, — он улыбнулся и клыки блеснули в свете свечей. — Даже не знаю, чего бы я хотел больше: чтобы ты вспомнила или больше никогда не знала.
Он отстранился, заметив на полу серебряную связку. Сил на слова не было. В горле пересохло и невыносимо хотелось пить. Рядом с Джонатаном силы то прибавлялись, то неукротимо испарялись, будто в невидимой схватке. Во что он превратился? Или тот оставался таким всегда и Мэрилин просто не замечала странностей в слишком спокойной натуре, отточенных движениях, правильной речи? Она подпустила его слишком близко, доверив не только здоровье, за которым тот неустанно следил на протяжении всей жизни, будучи личным лекарем, но и все секреты. Родители не знают своих детей настолько, сколько Джонатан знал её. Это мысль пугала и восхищала одновременно. Доверь человеку нож и он убьёт тебя голыми руками.
Кто ты?
Движения грациозны, как всегда. Ровный стан, длинные худощавые пальцы, острые черты лица и глубокий взгляд, в очертании длинных чёрных ресниц. Ни одна женщина не могла сотворить такого человека. Этого монстра. Кто придумал называть монстрами лишь уродливых существ? Вот же они: прекрасные, холодные, острые — сталь молодого клинка.
Ключи звякнули.
— Меня забавляют твои попытки освободится. Ты знаешь, что ничего не выйдет, но все равно пытаешься. Как котёнок, барахтаешься в воде, где не видно берега. Но, в отличии от него, я дарую тебе смысл.