Джонатан открепил с ремня флягу и открутил крышку, пробуя содержимое на вкус. На подбородке заиграла капля жидкости. Он подошёл ближе и, вновь приподнимая её голову, поднёс горлышко к губам.
Вода, подобно глотку воздуха, прибавила сил. Мужчина смотрел с нежностью, наблюдая за жадными глотками и струйками, стекающими по груди. Достав с кармана белоснежный платок, он аккуратным движением промокнул влажную кожу, лишь на несколько секунд задержавшись на тонких ключицах. Девушка не сопротивлялась.
— Неужели это того стоило, Кайна? — его тихий голос пробирал до дрожи.
Он обращался к ней или к богине? Это имя не принадлежит ей, тогда почему с его уст это звучит так по-особенному? Вновь пронзительная головная боль, будто иголки впивались в череп. Мэрилин застонала.
— Ты просто мерзкий ублюдок! Больной на голову извращенец!
Огни свечей заплясали от сквозняка, вырисовывая более причудливые силуэты.
Маг отстранился, неторопливо сделав несколько шагов назад. Джонатан выглядел печально, словно немой зрителем спектакля, на сюжет которого не мог повлиять. Все давно предрешено и он лишь смиренно выполнял свою роль, пусть она ему не нравилась.
— Что ты наделал?
— Ты сама это придумала.
Лицо исказилось отвращением, совсем не подходящим аккуратным женским очертаниям. Изо дня в день одно и тоже: вода, странные жесты, слова, не имеющие смысла и запредельный холод серых глаз. Ни грамма объяснений, раскаяния или жестокости. Он уже был здесь сегодня или это было вчера? Все слилось воедино, не имея границ между днём и ночью.
— Убей меня, — тихий девичий шепот сорвался с губ, лишенный надежд.
Он улыбнулся глазами.
— Боюсь, я не переживу очередной твоей смерти.
— О чем ты? — голос задрожал. — Держишь меня здесь, как жалкую дворнягу, приносишь еду и воду. Истязаешь своими никчемными словами, которые не имеют никакого смысла. Ты безумен!
— Однажды, ты сказала, что все влюблённые безумны.
Джонатан поставил стул на место, положив ключи сверху. Что значит этот жест? Он дразнит мнимой волей. «Смотри, дверь к твоей свободе — протяни руки и возьми». Голова шла кругом.
— Неподходящий способ признаться в чувствах. Хочешь сказать, что любишь меня?
Девушка пыталась отшутиться, совсем не рассчитывая на взгляд, полный серьезности и.. боли.
— Всегда. И ты вспомнишь.
Молчание. Нет сомнений, он говорил искренне и эта искренность пугала. Слова застряли в горле невидимым камнем. Удивление застыло на лице девушки; злость испарилась, освобождая место негодованию. Их взгляды встретились.
— Джонатан, я не знаю, что за игру ты ведёшь, но могу поклясться головой — никогда не забуду, как возненавидела тебя!
— Это будет отличным началом, — он убрал с её лица прилипшую прядь и поцеловал в лоб. — Совсем скоро ты обо всем узнаёшь. Тебе стоит отдохнуть, прежде чем Дорвид спустится. Увы, я не могу скрасить твоё одиночества до того момента, поэтому привёл друга. Пообещай не злиться.
В его ладони вспыхнул желтый свет, освещая осевший по углам мрак. Он подошёл к противоположной стороне стены, демонстрируя того самого друга.
Амариэ была без сознания. На её губах виднелись кровоподтёки, скулы окрашены бордовыми гематомами. Маг взял лицо служанки в одну руку, впившись пальцами во впалые щеки. Она тихо застонала. Мэрилин выдохнула, услышав признаки жизни подруги. Прикосновение мужчины будто оживило йогутку.
— Прости, мне пришлось немного повредить это хорошее личико.
Эльфийка не могла сопротивляться, силы покинули тело. Лицо искривилось от тупой боли; несколько костей сломаны.
— Не переживай, я обязательно исцелю её, после нашей следующей встречи. А пока, предоставляю вас друг другу.
Джонатан исчез также тихо, как появился. Он превратился в ещё одну тень холодной каменной комнаты, погрузив лица пленниц в темноту. Вновь истошный стон эхом ударил о сердце Мэрилин, продолжающей высматривать знакомые черты эльфийки. Собственная боль отошла на второй план, притупляясь искренними переживаниями.
— Госпожа…
— Не стоит. Побереги силы.
Мэрилин вспомнила, как ещё недавно непринужденно сплетничала о Бэгги и дразнила стражников, незаметно подворачивала края белых мундиров. Девушки смеялись, прикрывая лица руками. Ярко-розовый румянец объяснялся жаркой погодой и, оживленно помахивая веерами, они удалялись в свои комнаты, где опустившись на пол, открыто давали волю смеху. Сейчас же, смех был равен плевку в лицо судьбы и смерти, сопровождающей её.