Вот только прежде чем выпалить все это, я должна крепко подумать.
И я думаю, как буду говорить обо всех этих вещах, и мои слова станут рикошетом отлетать от плитки на стенах нашей кухни. В реальной действительности вечного движения не существует; вся энергия вскоре бывает либо поглощена, либо преобразована в некую иную форму, изменив свое состояние. Но те слова, которые я готова вот-вот спустить с поводка, никогда не будут ни поглощены, ни преобразованы. Каждый слог, каждая морфема, каждый отдельный звук будут вечно звучать в этом доме, эхом отдаваясь от его стен. Они будут постоянно преследовать нас, как та вредная тучка, что преследовала героя мультфильма «Розовая пантера». И Патрик будет все время чувствовать их ядовитое воздействие, точно уколы неких невидимых отравленных дротиков.
Но на самом деле все оборачивается совсем не так, и получается, что ни о чем рассказывать мне не нужно.
– Я думаю, тебе следует уехать с ним. – Патрик говорит это так, словно только что прочел все эти мысли по моим глазам. – С этим итальянцем.
Наверное, я должна была бы вздохнуть с облегчением, ведь он только что избавил меня от необходимости произносить все это вслух, думаю я. Но мне почему-то становится только хуже, когда я слышу это предложение из уст Патрика и внезапно осознаю, до чего хорошо все-таки он меня знает, и это отнюдь не следствие слежки, а результат многолетней и очень тесной близости. Голос его звучит холодно, но этот несколько искусственный холод делает смысл каждого слова еще более отчетливым и острым. Я тянусь к нему, кладу руку ему на плечо, и происходят две вещи:
Он ласково накрывает мою руку своей рукой. И отворачивается.
Так мы и стоим, отвернувшись друг от друга – супружеская пара средних лет, давно пребывающая в браке, – и вокруг неприбранная кухня, в раковине отмокает сковородка, оставшаяся после обеда, а кофеварка, похоже, готова сразу прийти в движение, едва наступит утро. Все здесь привычно, нормально, обычно для нашей долгой совместной жизни.
Патрик первым отстраняется от меня. Нет, даже не отстраняется, просто решает заняться чем-то обыденным – смахнуть с кухонной стойки крошки хлеба или проверить, отмокла ли наконец сковородка. И все же в этом его движении слишком много иного смысла. Когда же он снова поворачивается ко мне, то мне кажется, что привычная морщина в форме перевернутой буквы «V» у него на лбу стала еще глубже, она точно высечена в коже.
– Возьми с собой Соню, – тихо говорит он. – А я пока останусь с мальчиками и постараюсь что-нибудь придумать.
– Патрик, я…
Теперь его очередь утешать, но рука, которую он кладет мне на плечо, кажется невероятно тяжелой.
– Не надо, Джин. Вообще-то, я бы предпочел оставить все… – он вздыхает, – ну, я не знаю. Наверное, я бы предпочел, чтобы мы с тобой вообще никаких отношений не выясняли. Достаточно тяжело даже просто знать. Согласна?
Я просто не знаю, что на это ответить, и старательно заталкиваю собственную боль как можно глубже, куда-то в темноту, чтобы потом, наедине с собой, во всем разобраться и почувствовать, как больно жалит ее ядовитое жало. Во всяком случае, сейчас Патрику вовсе не нужно знать о моем будущем ребенке.
– А что же ты будешь делать?
– Я же сказал: я что-нибудь придумаю. – И морщина у него на лбу, которая, как мне казалось, уж никак не может стать глубже, все-таки становится еще более глубокой и резкой.
– Что же ты можешь придумать? Ведь тебе известны их планы, верно? Эти гады хотят создать новую разновидность сыворотки, которая растворялась бы в воде. И как долго, по-твоему, мы в таком случае сумеем продержаться? В Италии или где бы то ни было еще? Ведь вскоре они добьются того, что во всем этом проклятом мире останутся только Истинные, отмеченные значком с синей буковкой.
На это у Патрика явно нет ответа.
Зато у меня он есть. И мне вовсе не нужно, чтобы Патрик с его политической прозорливостью подсказал мне то, что я и так уже поняла. И меня ничуть не обманули все эти улыбки и реверансы Моргана, все эти «Не хотите ли кофе, Джин?». Я теперь для них столь же бесполезна – или вскоре стану таковой, – как пустой тюбик из-под помады. И все кончится в тот самый момент, когда мы проведем первую экспериментальную операцию с применением новой сыворотки. Работа в лаборатории еще некоторое время будет держать меня на плаву, пока мы не проделаем первую успешную серию операций с применением сыворотки, а они окончательно не убедятся, что я им больше не нужна. А случится все примерно так.