– Никто из вас никуда не поедет! – моментально встревает Морган.
Часы на приборной доске – я, не мигая, на них уставилась – кажется, мигают целую вечность, прежде чем показать не 1.35, а 1.37.
– Ладно, – говорю я, снимаю руки с руля и выключаю двигатель. – Уже иду. Довольны? Я могу теперь вылезти?
Морган, который, разумеется, поспешил убраться с возможной линии огня, делает знак солдату, и тот слегка опускает дуло пистолета. Но в кобуру его не убирает и стоит на прежнем месте, когда я открываю дверцу машины и вылезаю из нее.
А Морган, как всегда возглавляя наш маленький отряд, с победоносным видом ведет меня и Лоренцо через парковку. Вооруженный солдат замыкает процессию. И меня весьма мало утешает, что Лоренцо, идущий в двух шагах, в любую секунду готов заслонить меня собственным телом, если дело дойдет до стрельбы. Я все время чувствую, сколь уязвим этот «щит» и сколь уязвимо мое собственное усталое тело. Нас, всего лишь махнув охране рукой, пропускают через контрольный пункт и точно овец гонят к лифту. На сей раз Морган не нажимает на кнопку нашего этажа, а, предварительно вставив в щель свою электронную карту, нажимает на кнопку с надписью «подвал».
Я успеваю перехватить взгляд Лоренцо и понимаю, что мои глаза сейчас полны незаданных вопросов, ужаса и предвкушения полного поражения. Но дверца лифта уже отползает вбок, и мы выходим. Лоренцо мягко подталкивает меня в спину, стараясь успокоить. Морган снова ведет нас куда-то, а тот солдат, по-прежнему безмолвный и спокойный, идет позади; его присутствие у себя за спиной я ощущаю как-то особенно болезненно.
Глава шестьдесят четвертая
Если наша огромная пустая лаборатория и кабинеты напоминали мне одинокие гробницы, то здесь, в этом подвальном помещении, работа буквально кипит. Общий зал разделен на крошечные отсеки, в каждом из которых по два человека; отсеки расположены очень тесно, стенка к стенке, да и эти полупрозрачные стенки высотой по плечо практически не создают ощущения личного пространства, зато позволяют постоянно наблюдать за сотрудниками. Эту функцию выполняют одетые в военную форму охранники, непрерывно патрулирующие коридоры и рабочие помещения. Я насчитала уже двенадцать охранников, и ни у одного из них нет в лице ни малейших признаков добродушия или веселости, как и у того солдата, что по-прежнему торчит у меня за спиной, причем настолько близко, что я постоянно чувствую его запах – тошнотворно сладкого лосьона после бритья, табака и подгоревшего кофе. Ни один из обитателей рабочих отсеков даже головы не поднимает, когда мы проходим мимо; все сидят, погрузившись в таблицы и написанные от руки формулы, а некоторые просто тупо смотрят на экран компьютера невидящими глазами.
Здесь, должно быть, не менее полусотни человек, в этом лишенном окон и воздуха помещении. Некоторые из них – впрочем, большинство – молоды, только что из колледжа.
Я останавливаюсь, заглядываю в один из отсеков, и мне кажется, что я узнаю почерк Лин. Морган тут же щелкает пальцами у меня перед носом.
– Смотрите себе под ноги, Джин.
Лосьон после бритья, табак и кофе – я снова чувствую эту смесь вместе с жарким дыханием солдата, который теперь подходит совсем близко. Рука Лоренцо слегка касается моей руки и чуть-чуть задерживается, словно напоминая, что я здесь не одна.
Мы минуем очередной ряд рабочих отсеков и достигаем самой дальней стены этого помещения-улья. Морган вставляет свою карту-ключ в какую-то очередную щель, двойная дверь открывается, и мы входим в некое помещение, которое не слишком отличается от той комнаты этажом выше, где у нас находились подопытные мыши и кролики. Только здесь вместо пищащих мышей и подозрительно принюхивающихся флоридских кроликов размещены клетки с приматами. Точнее, с человекообразными обезьянами. Три ряда проволочных дверей вдоль обеих стен справа и слева от меня, на каждой табличка с идентификационным номером и четырьмя рядами дат: возраст, разновидность, дата проведения эксперимента, техник-смотритель. Уханье и ворчание шимпанзе, когда мы входим, становятся оглушительными.
Но не это меня беспокоит.
Три четверти клеток уже пусты. Но таблички на дверцах остались: ГИББОН, ГОРИЛЛА, ОРАНГУТАН – три из пяти самых крупных обезьян. Верещащие ШИМПАНЗЕ – четвертая группа. Но, похоже, половина клеток с шимпанзе уже пуста.
Я чувствую, что в горле у меня застрял какой-то противный сухой комок, и мучительно его сглатываю. Затем оглядываюсь на Лоренцо. Он так побледнел, что почти сливается с белыми лабораторными стенами. Ну, естественно, ведь его одолевают те же страшные мысли, что и меня.