Капрал, облаченный в камуфляж и армейские бутсы, подводит нас к какой-то стальной двери и левой рукой – я замечаю, что он тоже носит обручальное кольцо, – вставляет карточку в считывающее устройство и отступает в сторону, ожидая, чтобы дверь отъехала вбок. За ней оказывается небольшой вестибюль и еще какая-то закрытая дверца. Почти сразу же та первая дверь снова выезжает из стены и наглухо закрывается. Лаборатория остается где-то далеко позади. Мы находимся в замкнутом помещении, более всего напоминающем гробницу.
Я ненавижу замкнутые пространства, всегда ненавидела.
Лоренцо берет меня за руку. Я чувствую жар его тела. Похоже, здесь жарко, как в топке. По лицу у меня стекают струйки пота, застывая на коже соляными дорожками и обжигая прикрытую повязкой рану на щеке. Но мне самой почему-то совсем не жарко. Наоборот, мне кажется, будто меня завернули в мокрую ледяную простыню, когда капрал, сделав еще пару шагов, отпирает последнюю дверцу.
Внутри крайне тесного помещения на единственной скамье или, точнее, дощатой лежанке – это единственный здесь предмет мебели, не считая унитаза без крышки, – сидят три человека.
Я вспоминаю тех огромных человекообразных обезьян. Горилл, орангутанов, гиббонов и шимпанзе. Да, разумеется, и гоминидов тоже.
И вот какой-то гоминид слева от меня произносит мое имя, мое старое имя, которого я не слышала уже лет двадцать. Но уже на втором слоге имени «Джини» страшный удар электрического тока отбрасывает это существо к стальной стене. С тошнотворным глухим звуком тело ударяется об нее, и невнятное эхо разносится по всему помещению.
Этот удар похож на выстрел из пистолета с глушителем.
Глава шестьдесят шестая
Я бросаюсь вперед, хотя ноги у меня подкашиваются, но Лоренцо успевает схватить меня за руку и держит крепко, почти причиняя мне боль.
– Нет, – говорит он. – Если она снова заговорит, то следующий удар тока ее просто…
Он гораздо сильнее меня, но я все же вырываюсь и бросаюсь к той женщине, бессильно осевшей на дощатой скамье. В безжалостном резком свете лампы, висящей под потолком, она похожа на выброшенную на помойку старую куклу. В ней не осталось ничего от той Джеки, которую я знала, – той, которая носила тесные джинсы, низко сидящие на бедрах, и пестрые блузки с каким-нибудь диковатым принтом; той, которая, улыбаясь мне из-под челки цвета-сегодняшней-недели, заваривала травяной чай в нашей убогой квартирке в Джорджтауне и сыпала проклятья в адрес «Икеи», говоря, что в элементарной инструкции по сборке купленного там стола не смогут разобраться даже люди с несколькими учеными степенями. Сейчас на Джеки серая хламида того же оттенка, что и ее седые волосы; у нее мертвенно-бледная кожа и только ладони ярко-розовые, стертые до мяса за этот год изнурительной работы, которая, наверно, заставила бы даже самого упертого фермера отказаться от своего участка земли и подыскать себе любую, даже самую нудную, работу, связанную с перекладыванием бумажек с одного края стола на другой. На левом запястье у нее широкий черный браслет-счетчик, а ведь когда-то ее руку украшал магический браслетик с фигурками животных из китайского гороскопа.
– Джеко, – говорю я, нежно касаясь пальцами ее потрескавшихся губ, – ты только больше ничего не говори, Джеко. Не позволяй им делать тебе так больно.
И Джеки Хуарес, та самая женщина, которая, как мне когда-то казалось, способна остановить даже земной шар, безмолвно сползает в мои объятия и тихо плачет.
Дверь у меня за спиной с шелестом закрывается и снова открывается. Мне не нужно поворачиваться, чтобы проверить, кто вошел. Я этого ублюдка по запаху чую.
– Морган, – говорю я и слышу звук пощечины, затем тонкий удивленный вскрик Моргана и металлический щелчок затвора.
Это еще одна вещь, которую я знаю о стрелковом оружии: ты не прицеливаешься и не стреляешь до тех пор, пока не готов убить.
– Осторожней, Морган, – говорю я, по-прежнему обнимая Джеки, – Лоренцо вам нужен. Или, по крайней мере, вам нужны его формулы.
Да нет, формулы ему, конечно же, не нужны: они у него уже есть, он ведь успел выкрасть записи Лоренцо. А я просто пытаюсь выиграть время.
И тут меня вдруг осеняет. Я вспоминаю, как Лоренцо метнулся из той верхней лаборатории к себе в кабинет, чтобы проверить, там ли его записи, а вернувшись обратно, покачал головой, как бы говоря мне, что записей там нет. Однако только что Морган требовал представить ему формулу сыворотки уже к завтрашнему дню…