– Надо бы его куда-нибудь перенести, – говорю я.
Но Джеки об этом уже подумала. Она стоит в дверях вместе с Лин и Изабель, и у них в руках охапки офисных пиджаков и лабораторных халатов – все это оставили здесь сотрудники, когда их увели по тревоге. Джеки касается моей руки, указывает туда, где лежит Морган, затем на себя и как-то странно описывает пальцем круги в воздухе. Это не так элегантно, как хорошо структурированный язык глухонемых, которым пользуются Лин и Лоренцо, зато я сразу улавливаю смысл того, что хочет сказать Джеки: она обещает позаботиться о той окровавленной вещи, что лежит в углу.
Петроски уже несколько очухался от шока – хоть я и не уверена, что ему удастся когда-нибудь по-настоящему от этого очухаться, – и помогает Лин и Изабель переворачивать Моргана и во что-то его запеленывать. А Джеки тем временем поспешно вытирает кровавую лужу на полу. Все это сильно смахивает на какую-то сцену из дешевого фильма: кровь на полу и безобразное – словно для теста Роршаха – кровавое пятно на стене, позади того места, где стоял Морган, когда приставил иглу к шее Лоренцо. Лоренцо замечает, какое у меня стало лицо, и спешит пояснить:
– Сорок пятый калибр, Джианна. Ты пробила в нем дыру величиной со штат Виргиния.
– Я ведь его убила, да? – С моей стороны это не совсем вопрос, это скорее способ помочь самой себе, потому что в глубине души я понимаю: я его убила. Я убила человека.
– Да, – мягко подтверждает Лоренцо. – И нам всем пора идти. Давно пора.
Лоренцо и Петроски затаскивают безжизненное тело Моргана ЛеБрона на каталку и вывозят из комнаты. Я смотрю, как двери комнаты № 1 раздвигаются, затем снова задвигаются. Через минуту они уже возвращаются в основную лабораторию, но уже без каталки. Затем мы, все шестеро, молча беремся за тряпки и моющий порошок, стирая потеки на стенах и на полу и один за другим выбрасывая пропитавшиеся кровью и грязной водой лоскуты в большой пластиковый пакет, который Лин притащила из кладовой. Время от времени они с Изабель обмениваются какими-то знаками. Я этих знаков не понимаю, но чувствую, что от них исходит ощущение надежды и покоя.
Когда не остается никаких следов, кроме едкого запаха хлора, мы, выстроившись в ряд, начинаем оттирать друг с друга и с собственной кожи то, что осталось от Моргана. Лин куда-то исчезает и вскоре возвращается с шестью чистыми лабораторными халатами, которые и раздает нам. Вполне достаточно взглянуть хотя бы на мою одежду, чтобы стало ясно, что ее абсолютно необходимо чем-то прикрыть. Да и остальные выглядят не лучше.
Я поворачиваюсь к Петроски.
– Вы можете вывести нас отсюда и провести через пункт охраны? – Ответить он не успевает.
Никто из нас, ни одна пара ушей не уловила ни звука. И никто из шести человек не заметил, как он вошел, этот великан, и остановился в дверях, перекрывая нам путь к отступлению.
«Вот ведь дерьмо!» – думаю я и, возможно, произношу это вслух; во всяком случае, я слышу собственные слова столь же отчетливо, как гудок автомобиля.
Именно этого человека, столь бесшумно проникшего в лабораторию, я бы в последнюю очередь хотела сейчас видеть. Однако именно с ним я постоянно сталкивалась всю эту неделю и всегда в тот момент, когда менее всего этого ожидала, словно его единственной задачей было непрерывно следить за нами.
Ну конечно, По.
Возможно, как я теперь понимаю, его основная задача именно такой и была.
– Оставьте все и идемте со мной, – говорит он.
Рука сержанта Петроски тянется к пистолету 45-го калибра, висящему у него на бедре, и я замечаю, что Лоренцо тоже следит взглядом за этим его движением.
– Не будьте глупцом, доктор Росси, – говорит По.
Я открываю рот, намереваясь что-то сказать, но не могу издать ни звука.
По через плечо оглядывается на сержанта Петроски, который стоит как раз между ним и всеми остальными. Кажется, будто По, не спуская одного глаза с пистолета, вторым глазом изучает наш маленький отряд мятежников. Затем он делает шаг к Петроски, совершенно спокойно отнимает у него пистолет, ставит на предохранитель и говорит:
– Пока пусть лучше побудет у меня. – Он кивает сержанту: – Ты первый. Затем доктор Росси. Затем дамы – цепочкой, как в школе. И чтоб никто рта не открывал.
Мы выстраиваемся, как было сказано, и По, замыкая ряд, ведет нас через помещение с шимпанзе. Остановившись у двери, он объясняет Петроски, как ее открыть, и мы оказываемся в небольшом коридоре, ведущем к служебному лифту.
Кабина уже стоит на нашем этаже, и дверцы лифта открыты.
И в кабине я вижу человека, чье лицо узнала бы сразу и где угодно – ведь любая мать способна сразу узнать своего сына.