А чему теперь учатся в школе наши девочки? Сложению и вычитанию, чтобы уметь определить время по часам или подсчитать сдачу в магазине. Умение считать – это, разумеется, важно. Поэтому их в первую очередь учат считать. Аж до ста!
Когда прошлой осенью Соня пошла в первый класс, в школе был устроен день открытых дверей. И мы с Патриком тоже были, как и многие другие родители. Хотя приглашения на день открытых дверей я так и не видела – их отправили мужчинам, отцу или деду. Например, в случае с Хитер, у которой было две мамы, такое приглашение получил, естественно, ее дедушка. Впрочем, теперь в школе больше нет таких семей, в которых у ребенка было бы две мамы (без папы) или два папы (без мамы); однополых семей в нашей стране вообще больше не существует, а все дети из таких семей давно отосланы в семьи своих ближайших родственников-мужчин – дяди, дедушки, старшего брата, – где они и будут жить до тех пор, пока их биологический родитель (или родительница) не заключит с кем-то новый, правильный брак. Смешно, но, несмотря на бесконечные разговоры о конверсивной терапии, об излечении от гомосексуализма, никто так и не придумал стопроцентного способа управлять геями: отнять у них детей.
Я подозреваю, что присутствие на том дне открытых дверей было обязательным, хотя Патрик ни о чем таком мне не сказал, но настоятельно попросил меня сходить туда с ним вместе, чтобы убедиться, что там все в порядке и «созданы все условия».
– Что ты имеешь в виду? – спросила я, для начала глянув на свой счетчик.
Впрочем, уже через час мы это выяснили.
Да, в этой «передовой» школе по-прежнему имелись классы, и парты, и проекционные экраны. А вот доски объявлений были сплошь заклеены соответствующими картинками: семья на пикнике; мужчина с портфелем, явно уходящий на работу; женщина в соломенной шляпке, сажающая на клумбе какие-то пурпурные цветочки; детишки в школьном автобусе; девочки, увлеченно играющие в куклы; мальчики, выстроившиеся треугольником перед началом бейсбольного матча. Разумеется, никаких книг я нигде не увидела, да и не ожидала увидеть.
Мы провели в «своем» классе совсем немного времени, а затем учителя – у каждого из них на воротничке был значок с маленькой синей буквой «И» – повели нас по коридорам на познавательную экскурсию.
– Здесь у нас швейная комната, – сказал наш классный руководитель, открывая серию двойных дверей и жестом приглашая нас заглянуть внутрь. – Каждая девочка – как только она достигнет того возраста, когда ей уже можно шить на машинке, не следуя неудачному примеру «Спящей красавицы», – он рассмеялся собственной шутке, – получает в свое распоряжение цифровой «Зингер». Это поистине удивительное устройство! – И он погладил одну из машинок, словно домашнее животное. – А теперь прошу вас последовать за мной, и мы сперва заглянем на нашу кухню, а потом отправимся к нам в огород.
Короче, в школе теперь преподавали только отупляющую «домашнюю экономику» и ничего больше.
Я машу Соне рукой, пока автобус не выезжает из нашего уличного кармана. Сегодня в классе она вместе с двадцатью пятью другими первоклассницами – все девочки, естественно, – будет слушать всякие нравоучительные истории, упражняться в сложении и вычитании и помогать старшим ученицам на кухне, когда те будут учиться печь печенье или пирожки из дрожжевого теста. Вот какова теперь школа. Таковой она и останется на какое-то еще время. А может, и навсегда.
Память – вот поистине проклятый дар.
Я даже завидую своей дочери: у нее ведь нет никаких воспоминаний о прошлом, о той жизни, которая была до лимита на слова, о том, каким было школьное обучение, пока Движение Истинных не набрало силу. Я мучительно пытаюсь вспомнить, когда в последний раз видела на хрупком запястье Сони цифру больше сорока – исключение, разумеется, составляет тот ужасный случай две ночи назад, когда эта цифра подползла к сотне. Что же касается остальных женщин – моих бывших коллег и студентов, Лин, тех моих приятельниц, с которыми мы встречались в книжном клубе, моего бывшего гинеколога Клаудию и миссис Рей, которая теперь уже никогда не сумеет создать ни одного прекрасного сада, – то всем нам осталось одно: наши воспоминания.