В общем, обычные девчачьи штучки.
Я побрызгала на чернильное пятнышко спреем, затем промокнула и пробежала ногтем по водопаду из четырех пуговок. Они постукивали, когда я их касалась, и я сказала:
– «Целующиеся пуговки». Давно таких не видела. Отец говорил, что так пришивают пуговицы на рукава мужского пиджака только в Италии.
После этого все и случилось. Глупое, небрежно брошенное замечание насчет моих детских воспоминаний – и Лоренцо, ногой захлопнув дверь, прильнул губами к моим губам.
Ах, как там было чудесно! Но сейчас-то я нахожусь у себя в гостиной, и рядом со мной Патрик и преподобный Карл со своими «целующимися» пуговицами на рукавах, и нижняя пуговка над каждым запястьем у него расстегнута.
– Мы надеялись, доктор Макклеллан, что вы все-таки… – начинает преподобный Карл, с жадностью поглядывая на мою кружку с кофе.
Но кофе я ему не предлагаю. И эту фразу закончить тоже не дам.
– Нет, все-таки нет.
– Но мы могли бы и больше заплатить вам.
Патрик смотрит сперва на преподобного Карла, потом на меня.
– Ничего, мы обойдемся, – говорю я и делаю еще глоток кофе. Я давно привыкла даже неповиновение выражать в предельно кратких словесных формах. Примерно так, как сделала это впервые, выбрав для Сони кроваво-красный счетчик слов.
Однако в голосе преподобного Карла я не слышу ни капли отчаяния или мольбы; он лишь слегка изгибает в усмешке уголки губ и говорит:
– А что, если я скажу, что у нас имеются и некие иные побудительные мотивы?
И я сразу представляю себе, что очутилась в некоем мерзком, пустом и грязном помещении без окон и со всех сторон окружена здоровенными потными качками с глазками-бусинами, которые старательно выполняют команды типа: «Подними-ка ее до верхней отметки», или «Пусть она еще минутку подумает», или «А теперь начнем все сначала». Мне приходится собрать все свои силы, чтобы не моргнуть и не опустить глаза, а спокойно спросить:
– И какие же, например?
Улыбка Карла становится шире.
– Ну, например, мы могли бы несколько увеличить квоту для вашей дочери. Скажем, до ста пятидесяти. Нет? Тогда до двухсот.
– Можете увеличивать хоть до десяти тысяч, преподобный отец. Она сейчас почти не разговаривает.
– Мне очень жаль, что это так, – говорит он, но ничто в его голосе не указывает на то, что ему и впрямь жаль. Ведь как раз этого он и добивался: покорности женщин, девушек и девочек. Старшие поколения еще нуждаются в постоянном контроле, но пройдет немного времени, и когда у Сони тоже будут дети, мечта преподобного Карла Корбина об Истинных женщинах и мужчинах станет нормой, ибо так будет существовать весь мир. Как же я его за все это ненавижу!
– Вы еще что-нибудь хотели мне сказать? – спрашиваю я и ловлю быстрый взгляд Патрика, который, впрочем, не говорит ни слова.
А преподобный Карл достает из кармана плоскую металлическую коробочку и открывает ее.
– Ну, раз так, то я вынужден снова надеть это на вас. – «Это» означает узкий черный браслет, который он достает из коробки.
– Это не мой, – говорю я. – Мой серебристый.
Еще одна ласковая улыбка; теперь уже улыбаются не только губы, но и глаза преподобного Карла.
– Это новая модель, – поясняет он. – Вы сами быстро поймете, что функционирует он в точности так же, как и ваш предыдущий, но у него имеются две дополнительные функции.
– Какие же? Встроенный миниатюрный кнут из воловьей шкуры?
– Джин! – не выдерживает Патрик. Но я на него даже не смотрю.
– Ну что вы, доктор Макклеллан. Во-первых, он будет следить за тем, как вы соблюдаете элементарные правила вежливости.
– Что-что?
– Нам это представляется всего лишь легким напоминанием. Если ваша речь не будет ничем засорена, то и браслет никак себя не проявит. Недопустимо употребление бранных слов. А также нельзя допускать никакого богохульства. Если вы случайно оговоритесь, то ничего страшного не произойдет, однако каждый раз после такой оговорки ваша общая квота будет уменьшаться на десять слов. Но вы, разумеется, быстро к этому привыкнете.