«Мы, женщины, призваны в присутствии мужа хранить молчание и полностью ему подчиняться. Если же кому-то из нас необходимо обрести некие знания или умения, то следует обратиться за помощью к мужу, дабы он объяснил все в тесном домашнем кругу, ибо нет большего позора для женщины, чем подвергать сомнению завещанное от Бога мужское руководство».
Благосклонный кивок.
«Со смирением и покорностью подчиняясь водительству мужчин, мы признаем, что «всякому мужу глава Христос, а жене глава – муж».
Кивок.
«Намерения Господа относительно женщины, замужней или незамужней, таковы, что ей следует украшать себя стыдливостью и строгостью, без излишней гордости показывая другим свою скромность и женственность».
Кивок.
«Я буду неустанно стремиться украшать себя изнутри, проявляя чистоту помыслов, скромность и послушание. Именно так я сумею восславить мужа своего, а тем самым и Господа».
Кивок.
«Превыше всего я стану ценить святость брака, как Своего собственного, так и других людей, ибо прелюбодеев Господь осудит по всей строгости».
Кивок.
Надеюсь, Патрик правильно интерпретирует всего лишь как признак усталости и дискомфорта то, что на последней фразе мой голос предательски дрогнул.
Преподобный Карл в последний раз кивает, когда я отрываю глаза от листка с текстом, и дважды нажимает на красную кнопку.
– Отлично, миссис Макклеллан. – Это «миссис» он произносит с явным нажимом. – Патрик, не будете ли вы так любезны…
Патрик выходит из оцепенения, ставит чашку с нетронутым кофе на край стола и, естественно, все проливает, так сильно дрожат у него руки; однако он все же берет из рук преподобного Карла ту черную штуковину, надевает ее мне на левое запястье и щелкает замком.
Вот так я во второй раз лишаюсь голоса. И легкий щелчок замка на новом счетчике звучит для меня как взрыв бомбы.
Глава девятнадцатая
По-моему, у меня развился поистине нечеловеческий слух.
Сегодня днем, пока я жду, когда появится Сонин автобус и медленно поползет по улочке к нашему дому, я слышу буквально каждый звук. Но это совсем не те звуки, какие я привыкла слышать: не монотонные рассуждения репортеров Си-эн-эн о политике, доносящиеся с экрана нашего маленького кухонного телевизора; не голоса Джона, Пола, Джорджа и Ринго, из стереодинамиков уверяющих, что хотели бы взять меня за руку, и не мой собственный голос, им подпевающий – что, должна признаться, получается у меня довольно плохо. Нет, я слышу влажные шлепки теста, которое замешиваю, и оглушительное пение холодильника, и высокочастотный вой компьютера Патрика, доносящийся из-за запертой двери его кабинета. А еще я непрерывно слышу ровное биение собственного сердца.
А вот и знакомый звук автобусного мотора; благодаря эффекту Доплера он все слышнее по мере того, как автобус подъезжает ближе. У меня уже наготове те три слова, которые я непременно скажу, как только Соня выпрыгнет из автобуса: «Мамочка тебя любит». Больше можно будет сказать потом, а пока достаточно и этого.
Я помещаю ком теста в большую стеклянную миску, чтобы во второй раз поднялось, и полотенцем смахиваю прилипшую к пальцам муку. Надо было снять кольцо, но я забыла. Затем я заставляю себя улыбнуться – не слишком широко, не слишком по-клоунски, мне не хочется, чтобы моя улыбка выглядела как плохо наложенный грим, – и направляюсь к двери.
Соня спрыгивает с автобусной подножки, машет на прощанье мистеру Бенджамину, и автобус отъезжает, направляясь к следующей остановке, где высадит очередную порцию детишек. Ту сотню футов, что отделяют автобусную остановку от нашего крыльца, Соня преодолевает со скоростью вспугнутой дикой козочки. Что-то сегодня у нее адреналин в крови играет. Обычно она ведет себя уверенно и спокойно, но сегодня в нее словно черт вселился – просто не девочка, а комок нервов. Сияя возбужденной улыбкой, она прыгает ко мне в объятия, и левое ухо мне царапает уголок какого-то конверта, который она держит в руках; покрытые пушком щечки все в липкой шоколадной глазури.
– Мамочка тебя любит, – говорю я и чувствую на запястье: «тик, тик, тик». Мои приветственные слова еще не успели отзвучать, а Соня уже разжимает объятия и пронзительно вопит:
– Завоевала приз! – Она сует мне тот самый конверт, тычет пальчиком себе в рот и облизывает губы розовым язычком. Я, удивленно прищурившись, смотрю на нее, и она снова трижды тычет указательным пальцем в уголок рта, где еще виднеется высохшее пятно от мороженого. Я беру дочь за руку, отвожу ее пальцы ото рта и качаю головой. Иногда Соня совсем забывает о камерах слежения.