Трудно точно сказать, против чего – или кого – мы тогда протестовали. Выбор Сэма Майерса в качестве главы исполнительной власти был поистине чудовищным. Он был молод, неопытен и абсолютно несведущ в большой политике, да и его военная подготовка в мужском студенческом подразделении ROTC, которую он прошел, еще учась в колледже, оставляла желать лучшего. Собственно, и президентскую гонку Майерс вел, опираясь на два костыля: во-первых, практическими советами ему помогал его старший брат Бобби, карьерный сенатор, и легко догадаться, что таких советов Сэм Майерс получил от него чертову пропасть; а вторым костылем служил, разумеется, преподобный Карл, который и обеспечил нынешнему президенту нужное количество голосов. Уже тогда многие вовсю прислушивались к Карлу Корбину. И только жена Сэма, Анна Майерс, хорошенькая и пользовавшаяся популярностью, никак на выборную кампанию не влияла, зато эта кампания в итоге оказала сильнейшее влияние на нее и нанесла ей огромный вред.
Нашей единственной реальной надеждой был тогда Верховный суд. Но при одном пустом месте на скамье, уже успевшей наклониться вправо, и двух грядущих отправках на пенсию, которые буквально висели в воздухе, особо надеяться на членов ВС тоже смысла не имело. Даже теперь, как мне говорили, нужны месяцы, чтобы горстка неких ограничительных указов смогла бы пробиться сквозь лабиринт новой политической системы. Если, конечно, ей вообще это удастся.
Две зимы назад Патрик терпеливо сносил мои регулярные отлучки из дома, сам подогревал суп и второе к обеду, а по выходным вообще брал всю заботу о детях на себя, пока я где-то маршировала, кому-то звонила по телефону и вообще протестовала. И ему, похоже, не требовалось от меня никаких объяснений или извинений, в отличие, скажем, от Эвана Кинга, нашего соседа, который коршуном набросился бы на Оливию, если б та вдруг решила стать образцовой бунтаркой. Мы с Патриком без лишних слов понимали, что само направление наших жизней – особенно моей – искривится и зайдет в тупик, если я так и буду молчать.
Но подобная терпимость отнюдь не была свойственна тем ответственным лицам – мужчинам, разумеется, – под началом которых работал Патрик.
В их среде тоже вовсю слышались глухие раскаты грома, но куда более громкие, чем наши протесты.
Однажды весной – и я могу с точностью указать в календаре этот день (весь первый год после введения в обиход счетчиков слов я часто отмечала в календаре некие особые дни), – когда наши магнолии были еще только беременны своими чудесными белыми цветами-звездами, Патрик пораньше отправил детей спать, а меня вывел в сад и, остановившись под густой кроной дерева, прижал к себе и прошептал прямо в ухо:
– Я кое-что слышал у нас в офисе. Правительство всерьез обсуждает способы заставить вас замолчать.
– Кого это «вас»? Меня?
– Всех вас. Так что сделай мне одолжение, пропусти ваш намеченный на следующую неделю марш к Капитолию. Пусть другие идут, если хотят, а ты задержись, пожалуйста, у себя в лаборатории под любым предлогом, Джин. Работа, которой ты занимаешься, слишком важна, чтобы…
Сердито шлепнув ладонью по стволу дерева, я заставила его замолкнуть.
– И каковы же в действительности их планы? Насильственная ларингэктомия? Или нам попросту языки отрежут, как средневековым преступникам? Ты сам подумай, Патрик, ты же ученый! Разве можно заткнуть рот половине населения страны? Этого не сможет даже тот ублюдок, советником которого ты сейчас являешься!
– Послушай меня, Джин. Мне известно гораздо больше, чем тебе. И я очень тебя прошу: останься на этот раз дома, с нами. – В этот момент верховой ветер разогнал облака, и я увидела, как во влажных, умоляющих глазах Патрика отражается полная луна.
Я не пошла на марш в те выходные. И во все прочие дни тоже не пошла.
Впрочем, уже на следующий день после нашего разговора с Патриком я рассказала своей приятельнице, гинекологу Клаудии, о планах правительства. Я рассказала об этом и Лин, и женщинам из моего книжного клуба, и моему инструктору по йоге – в общем, всем своим знакомым. Но чем больше я об этом рассказывала, тем явственнее мои слова представлялись чем-то преждевременным, даже невозможным, словно взятые из сценария очередного убогого научно-фантастического фильма. «Ну, просто сплошной мрак и обреченность, – заявила доктор Клаудия. – Такого в нашей стране никогда не случится».