Лин эхом вторила ей, когда мы, сидя у нее в кабинете, обсуждали эту тему:
– Это же чистая экономика! Ты только представь, можно ли разрубить занятое население страны пополам? Просто так, взять и, – она прищелкнула пальцами, – разрубить. За одну ночь.
– Может, нам лучше отсюда уехать? – неуверенно предположила я. – В Европе все-таки лучше. Паспорт у меня есть, а для Патрика и детей паспорта заказать ничего не стоит. Мы могли бы…
Лин не дала мне договорить:
– И что ты собираешься делать в Европе?
Я не знала, что ей ответить.
– Ну, мы что-нибудь придумаем…
– Послушай, Джин, – сказала Лин, – я ненавижу и этого ублюдка, и всех их, вместе взятых, а преподобный Карл – и вовсе просто дурак, посмешище. Ты оглядись повнимательней. Неужели ты видишь в этом огромном городе хоть кого-то, кто действительно верит в ту херню, которую проповедует Карл Корбин?
– Да, такие есть! Например, мой сосед.
Лин наклонилась над столом, грозя поднятым вверх пальцем.
– Это же типичное исключение из правил, Джин! Таких, как он, единицы! Ты достаточно хорошо представляешь себе, что такое статистика, чтобы строить доказательство на одном-единственном примере.
Она была и права, и не права. Моя соседка Оливия, по-моему, вообще всегда сторонилась политики – но человеком, далеким от политики, она казалась только в Вашингтоне. И вот чего, кстати, Лин совсем не учитывала – да и никто из нас тогда этого не учитывал! – что этот город существует обособленно, он как бы заключен в свой собственный отдельный пузырь, и жизнь в нем сильно отличается от жизни во всех прочих местах, где полно таких вот, как Оливия, сторонящихся политики людей, в том числе и бородатых мужчин в дешевых парусиновых штанах, которые объединяются в христианские коммуны, уже успевшие разрастись повсюду, как сорняки. Помнится, даже документальный фильм был снят об одном из таких мест; он назывался то ли «Glorytown», то ли «Gloryville», как-то так, и в этом фильме все женщины носили хорошенькие скромные синие платьица с воротничком-стойкой, следовали специальной диете и сами доили коров. Режиссер фильма во время интервью назвал такую жизнь «прелестной».
Собственно, Джеки первой придумала это сравнение с пузырем; она и меня упрекала в том, что я существую, погрузившись в свои исследования, как в безопасный маленький пузырь; это уже после за ее упреками последовал тот подарок на день рождения – тот проклятый набор предметов, которые легко превращались в пузыри: жвачка, воздушные шарики, игристое вино… А ведь она еще тогда просила меня – теперь кажется, что это было миллион лет назад, – хорошенько подумать, на что я способна пойти, чтобы остаться свободной.
А на что я способна пойти?
Я знаю, что Лоренцо к чему-то готовится. И это «что-то» стоит немалых денег; во всяком случае, больше, чем он сумел бы скопить в качестве приглашенного профессора. Я не осмеливаюсь даже мечтать о таких вещах, как билет на выезд из страны, или краденый поддельный паспорт, или еще что-то в этом роде. И все же я думаю именно об этом, проезжая по нашей улице мимо старого дома Энни Уилсон, где теперь живут одинокий мужчина и одинокий мальчик, а Энни по многу часов в сутки трудится где-то в диком краю.
Экстраординарные обстоятельства требуют экстраординарных действий.
– Мамочка, посмотри! – пищит Соня. – Там снова огни!
Теперь мы поравнялись с домом Кингов, и на этот раз стоящая возле него машина была действительно «скорой помощью».
Глава сорок пятая
Джулия Кинг стала, конечно, далеко не первой жертвой полиции нравственности, возглавляемой преподобным Карлом, и Оливия Кинг была далеко не первой матерью, вынужденной смотреть, как ее дочь среди ночи с позором выводят из дома и увозят прочь, а уже на следующий день ее, полностью преображенную, демонстрируют на экране телевизора.
Не была Оливия и первой женщиной, пытавшейся найти для себя некий собственный выход из подобной ситуации.
Я не раз видела таких в «Сейфуэй»; это были самые обычные, регулярно посещающие этот магазин покупательницы, которые вдруг исчезали на некоторое время, но где-то через недельку вновь возвращались, но казались теперь какими-то странно сонными, будто одурманенными, а из-под длинных рукавов платья у них выглядывали забинтованные запястья, и это было особенно хорошо видно, когда они старались достать с верхней полки стеллажа какую-нибудь особо приглянувшуюся банку зеленого горошка или куриного супа.