– Она поставила свой диктофон на повтор, представляешь? Записала слов двадцать и сделала из них «петлю», чтобы они автоматически повторялись снова и снова. А затем хорошенько спрятала диктофон, чтобы его не сразу нашли, и нажала на «проиграть». И он ее голосом повторял одни и те же слова снова и снова… «Мне так жаль, прости меня, Джулия…» А этот проклятый металлический монстр у нее на запястье, слыша ее голос, наносил ей один ожог за другим, въедаясь в ее плоть, пожирая ее, пока… пока…
Я быстро сунула под кран с холодной водой кухонное полотенце, завернула в него несколько кубиков льда и приложила этот ледяной компресс к затылку и шее Патрика.
– Ш-ш-ш. Посиди минутку спокойно.
– Когда мы успели докатиться до такого, Джин? Мы пытаемся сделать все, что в наших силах… Но когда, когда, черт побери, мы все-таки успели докатиться до такого?
Мы.
Из гостиной доносится стон – нет, даже не стон, а низкое, глухое, какое-то звериное рыдание. Я оставляю Патрика на кухне – пусть посидит с холодным компрессом на затылке, – быстро прохожу через столовую и, вытянув шею, выглядываю из-за угла.
В гостиной у окна стоит Стивен и смотрит, как «скорая помощь» задом выезжает с подъездной дорожки Кингов, включает сирену и быстро удаляется. Плечи моего сына так и ходят, сотрясаемые нервной дрожью.
– С ней все будет в порядке, она поправится, – говорю я, подходя к нему ближе, но все же держась на некотором расстоянии.
– Ничего и никогда уже не будет в порядке! – в отчаянии кричит Стивен.
Сейчас, пожалуй, не самый подходящий момент говорить ему, что уже поздно, что пора ложиться спать, так что я стою и молчу.
– Ты же понятия не имеешь, мам… Ты просто не имеешь понятия, что́ они сегодня о ней говорили!
Ага. Им в школе показывали ту передачу с Джулией и преподобным Карлом, и Стивен все это видел.
– О Джулии? – стараясь говорить спокойно, спрашиваю я.
Стивен резко оборачивается; лицо его искажено от ужаса, он страшно бледен и выглядит измученным, глаза припухли. Из носа у него течет, и он вытирает сопли рукавом.
– А о ком же еще?
И вдруг вечно всем недовольный семнадцатилетний оболтус исчезает, и Стивену снова пять лет, и он, хлюпая носом и заливаясь слезами, рассказывает мне об оцарапанной коленке, ободранных и перепачканных ладошках и о том, как он, катаясь на велосипеде по дороге, резко затормозил и упал…
– Хочешь мне рассказать? – предлагаю я.
– Знаешь, на этот раз ребята смотрели шоу совсем не так, как тогда, когда показывали ту женщину с нашей улицы. Помнишь ее? Миссис Уилсон? Тогда они все просто зевали от скуки. – Он снова хлюпнул носом и опять вытер сопли рукавом. – Может, потому, что она уже довольно старая была, а может, просто они ее совсем не знали… Но Джулию-то все знали прекрасно. Мы же все вместе учились до тех пор, пока… пока все это не переменилось.
– Это, – эхом повторяю я.
– И как только она появилась на экране, мистер Густавсон заявил, что подобных девиц мы все должны остерегаться, потому что у каждой из них внутри сидит дьявол, который и потащит нас за собой… Вроде как в ад.
– Господи, Стивен.
Теперь он изо всех сил старается держать себя в руках и делает глубокие вдохи, пытаясь успокоиться, а говорит нарочито медленно, ровным тоном.
– А знаешь, что он еще сказал?
Вряд ли мне хочется это знать.
– Нет. И что же?
– Он сказал, что вообще-то никогда не следует называть людей грязными словами, типа «шлюха», «мразь» или «проститутка», но пояснил, что некоторые заслуживают, чтобы их называли именно так. Например, такие особы, как Джулия. А потом он заставлял нас выкрикивать эти гнусные слова, и мы выкрикивали их все то время, пока она была на экране. А она выглядела такой маленькой, мам! И такой беспомощной. И ей срезали все волосы. Совершенно. Знаешь, как матросов стригут. И мистер Густавсон сказал, что это хорошо и правильно. Что так поступали с еретичками еще во времена испанской инквизиции, а также – с ведьмами в Салеме. – И Стивен вдруг начинает истерически смеяться, даже хохотать, и это уже какой-то совершенно безумный смех, который он остановить не в силах.
Однако он все же заставляет себя перестать смеяться и продолжить:
– А потом мистер Густавсон, улыбаясь, прошелся по классу и раздал всем по листку бумаги. Там были написаны самые грязные ругательства. Ты помнишь этот список из семи запрещенных грязных слов? Так вот, там были не только все эти семь слов, но и еще штук пятьдесят не менее грязных ругательств. И мистер Густавсон потребовал, чтобы мы достали тетради и написали письмо – то есть каждый должен был написать письмо Джулии Кинг, используя при этом как можно больше таких дерьмовых слов и выражений. Он заявил, что только так мы сможем внушить ей, что все это она заслужила, чтобы она теперь получала удовольствия на полях, ломая там спину.