Глава 1
Голос моря
Звук турбин наполнял салон самолёта монотонным гулом. Я сидел у иллюминатора, наблюдая, как внизу проплывают поля Кубани, чёрные от осенней пахоты, изрезанные лентами дорог. «Краснодар, Москва» стучало в висках в такт вибрации обшивки. Обычный рейс, обычный самолёт, пахнущий кофе из термопотов бортпроводниц.
Рядом со мной дремал мужчина в мятой куртке, сложив руки на огромном пивном животе. Стюардесса прошла мимо, не предлагая ничего, так как рейс короткий, полтора часа. Я достал из внутреннего кармана пиджака смартфон, разблокировал экран и открыл папку с файлами, присланными вчера вечером по закрытому каналу.
Три документа. Служебная записка из Главного управления, медицинское заключение военного госпиталя в Мурманске и краткая сводка командования Северного флота. Я уже прочитал их дважды, сидя на кухне, пока Лена смотрела телевизор, и теперь перечитывал в третий раз, пытаясь уловить то, что ускользало от первого взгляда.
«Атомная подводная лодка проекта 885М »Казань«. Экипаж девяносто человек. Возвращение из планового похода в Баренцевом море. Глубины до четырёхсот метров, температура воды четыре градуса, видимость нулевая. Двадцать третье октября, ноль четыре ноль семь по московскому времени. Вахтенный матрос Игорь Тарасов покинул пост без разрешения, прошёл в отсек гидроакустики и попытался открыть люк аварийного выхода на глубине двести семьдесят метров. Конечно, у него ничего бы не вышло, но все равно был остановлен товарищами по службе. При задержании вёл себя неадекватно. Сопротивлялся, повторял одну фразу: »Слышите? Слышите, как зовёт?« Доставлен в медицинскую часть, обследован врачом. Диагноз: острое психотическое состояние неясной этиологии».
Дальше шли ещё трое. Старший матрос Кирилл Волынец, двадцать шесть лет. Мичман Артём Беляев, тридцать один год. Старшина второй статьи Олег Приходько, двадцать девять лет. Все четверо с разницей в двое суток демонстрировали схожую симптоматику. Дезориентация, попытки покинуть лодку, утверждения о том, что слышат голос. Какой голос, описать не могли. Говорили обрывками: «красивый», «самый прекрасный», «как мать зовёт». Всех списали на берег, доставили в военный госпиталь, изолировав в психиатрическом отделении.
Я пролистал медицинское заключение. Врач, подписавший документ, капитан медицинской службы Лариса Юрьевна Кожемякина, сорока трёх лет, стаж двадцать один год. Формулировки сухие, профессиональные, но между строк читалась растерянность. «Объективных неврологических нарушений не выявлено. Энцефалограмма в пределах нормы. МРТ головного мозга без патологии. Токсикологический анализ отрицательный. Психиатрическое обследование выявляет фиксированную идею, не поддающуюся коррекции стандартными методами терапии. Пациенты утверждают, что продолжают слышать голос даже на берегу, хотя интенсивность снизилась. Рекомендовано наблюдение, дальнейшее обследование».
Я закрыл файл и посмотрел в иллюминатор. Облака затянули землю плотным серым одеялом, сквозь которое изредка проступали разрывы, показывающие лоскутки лесов и рек. Осень на подходе к Москве выглядела серой, мокрой, неприветливой.
Прохорчук позвонил позавчера, в среду, ближе к вечеру. Я как раз разбирал бумаги по делу о хищениях в порту Новороссийска, когда телефон завибрировал.
— Андрей Степанович, освобождайся, — обрадовал меня начальник. — Командировка. Вылет завтра.
— Куда?
— Сначала Москва, а потом Мурманск. Детали по прилёту. Это не моё дело, запрос пришёл сверху. Тебя лично попросили.
— Кто попросил?
Прохорчук многозначительно помолчал.
— Лапшин. Помнишь такого?
Лапшин был из той породы людей, которые не носили форму, не имели званий в привычном понимании и чьи удостоверения при проверке выдавали лишь длинный цифровой код вместо должности. Пятый отдел официально числился где-то в структуре аналитического управления, но ни один аналитик из основного корпуса не смог бы сказать, чем именно там занимаются. Их кабинеты располагались не в основном здании на Лубянке, а в неприметном флигеле в одном из переулков, за железной дверью без таблички.
В оперативной среде их называли «Кабинетом». Просто, без подробностей. Они не расследовали шпионаж, коррупцию или терроризм. Их епархия начиналась там, где заканчивалась компетенция физиков-ядерщиков, биологов и психиатров одновременно. Если где-то в стране происходило событие, которое нельзя было объяснить ни диверсией, ни природным явлением, ни массовым психозом, то рапорт ложился на стол Лапшина. Иногда это были сигналы с метеостанций, фиксирующих невозможные атмосферные флуктуации. Иногда доклады военных врачей о пациентах, чьи симптомы не укладывались в справочники. Чаще всего, глухие отчёты с пометкой «аномалия», которую местные командиры списывали на сбой приборов, лишь бы не связываться.